Мария (Русский)

Наконец, сделав над собой усилие, чтобы разорвать эти двойные узы материи и души, которые в такую минуту соединяли нас, она поднялась на ноги и, как бы завершая начатое размышление, сказала мне так тихо, что я едва расслышал ее: "Тогда… я буду каждый день собирать самые красивые цветы", – и исчезла.

Души, подобные душе Марии, не знают мирского языка любви, но при первых ласках любимого они вздрагивают, как мак лесной под крылом ветра.

Я только что признался Марии в любви; она побудила меня признаться ей в этом, смирившись, как рабыня, чтобы собрать эти цветы.

Я с восторгом повторял про себя ее последние слова; ее голос все еще шептал мне на ухо: "Тогда я буду каждый день собирать самые красивые цветы".

Глава XII

Луна, только что взошедшая в глубоком небе над высокими гребнями гор, освещала склоны джунглей, местами выбеленные верхушками ярумо, серебрила пену потоков и распространяла свою меланхоличную прозрачность на дно долины. Растения выдыхали свои самые мягкие и таинственные ароматы.

Эта тишина, прерываемая лишь журчанием реки, как никогда радовала мою душу.

Опираясь локтями на оконную раму, я представлял себе, как вижу ее среди кустов роз, среди которых я застал ее в то первое утро: она собирает букет лилий, принося свою гордость в жертву своей любви. Это я отныне нарушу детский сон ее сердца: я уже мог говорить ей о своей любви, сделать ее предметом своей жизни. Завтра! Волшебное слово, ночь, когда нам говорят, что нас любят! Ее взгляд, встретившись с моим, уже ничего не мог бы скрыть от меня; она была бы украшена для моего счастья и гордости.

Никогда июльские рассветы в Кауке не были так прекрасны, как Мария, когда она предстала передо мной на следующий день, через несколько минут после выхода из ванны, ее черепаховые волосы были распущены и наполовину завиты, щеки были нежно-блеклого розового цвета, но временами разгорались румянцем, а на ласковых губах играла та самая целомудренная улыбка, которая показывает в таких женщинах, как Мария, счастье, которое им не удается скрыть.

Ее взгляд, теперь уже более милый, чем яркий, свидетельствовал о том, что сон ее уже не так безмятежен, как прежде. Подойдя к ней, я заметил на ее лбу изящное и едва заметное сжатие, что-то вроде притворной суровости, которую она часто использовала по отношению ко мне, когда, ослепив меня всем светом своей красоты, навязывала молчание моим губам, собираясь повторить то, что она так хорошо знала.