Мой сенбернар Лондон

Она тщательно завернула мне ее в какую-то плотную ткань зеленого цвета. Я собрался уже уходить, а путь от дома Евгении Арнольдовны до автобусной остановки лежит мимо комплекса зданий, где то и дело проходят разные выставки, форумы и т. д. Выставка, на которой я и приобрел Лондона, тоже проходила там, но в этот день там как раз ждали приезда премьера или кого-то еще в этом роде. И я вдруг не без ужаса вижу – рогатина завернута так, что самым что ни на есть подозрительным образом напоминает тщательно упакованное ружье или какой-нибудь карабин: рога, как будто приклад, остальное, как ствол.

Поделился своими сомнениями, Евгения Арнольдовна раздражилась (она всегда чуть что раздражалась), дескать, иди, не выдумывай, нечего демонстрировать тут свое богатое воображение, сойдет и так. А как пойдешь? Там наверняка на крышах снайперы, а тут я с «ружьем». Посмеялся, конечно, но взял такси, поехал в объезд.

Дома торжественно распаковал рогатину. «Держи, Лондон, я из-за нее рисковал». Проинструктировал зверя – только это и можно грызть.

Он так и понял. С энтузиазмом принялся за рогатину. Довольно быстро палка рогатиной быть перестала. Лондон, под настроение, с воодушевлением обрабатывал то, что от нее осталось, а бывало, под другое настроение, неторопливо, лежа на своем месте (на своем законном месте), держа палку в пасти за комель, меланхолично жевал ее, как сигару – джентльмен в клубе – во всяком случае, в соответствии с нашими киношными представлениями о викторианской Англии.

А мы-то, опять же (в который раз!), наслушавшись рассказов-страшилок собаководов, были морально готовы остаться без стульев, ножек стола и тапочек.

Действительно, кто-то, дабы уберечь мебель, мазал ее аджикой – всю (!), кто-то прятал тапочки поближе к потолку. А были и такие, для кого вещь оказалась важнее собаки, кто делал выбор в пользу вещи. Я же отшучивался в том духе, что живое по своему онтологическому статусу выше неживого, следовательно, Лондон заведомо важнее любого предмета интерьера, любой одежды и прочего. Здесь, как ни странно, Евгения Арнольдовна была со мной согласна. Только раз, уже будучи взрослым, Лондон сжевал тапок, и тапок этот принадлежал Евгении Арнольдовне, но причина была вполне уважительная. Я уехал на неделю. Для него это было впервые. И он съел тапочку от тоски. Евгения Арнольдовна эту неделю жила у нас, движимая желанием поддержать Аню, помогать по дому. И пострадала. Мои же вещи, по ее словам, он нюхал часами, ностальгически и благоговейно.