Мой сенбернар Лондон

Мы с Аней спрашиваем, как он это понимает. Говорит, что будет заботиться о зверях, лечить их, защищать, дрессировать ну и, конечно, повелевать. Для их же пользы, они же неразумные. И тут же нам, для наглядности:

– Лондон, сидеть!

Радостный Лондон садится.

– Лондон исполняет не потому, что любит меня, – теоретизирует Мишка, – он понимает мое превосходство. Лондон, вставай, чтобы я мог тебе снова скомандовать. Давай-давай, – и тут же, радостно, – Сидеть!

Я стою за спиной у Мишки и жестом подаю нашей собачке эту самую команду.

И все счастливы.

Лондон никогда не пытался хитрить с нами. Ни разу не сделал ничего «за спиной» у нас. (Это было открытием для меня.) Не говоря уже, чтобы сделать что-то назло. Безукоризненно честная собака. Мишка, правда, сомневался, от большого ли ума у него это. Острить-то наш ребенок острил, а сам точно такой же. Но он и тут, дабы оставить последнее слово за собой, не исключал, что и у него самого это не от большого ума.

Кстати, Мишка лишь только играл в свое «превосходство над Лондоном», понимал, что превосходства и нет, а ему, на самом-то деле, и не надо.

Мишке хорошо, когда «равенство.

Как же мне тяжело давалась такая вещь, как стрижка когтей зверя. Возьмешь чуть выше, чем нужно, и у Лондона пойдет кровь. Лондон не то что не обижался, но и, в отличие от меня(!), реагировал совершенно спокойно. Лежит себе зализывает свой коготь. И совершенно не понимает, чего это я нервничаю. А вот мытье ему сразу же не понравилось. Чего это его бедненького, маленького суют в какую-то ванну?! Он потерпит, конечно, он такой.

Но нельзя не признать, что у хозяев весьма извращенные вкусы. Сами помоют, а потом, видимо, сами же и сообразят, что сделали не то, начинают сушить, вытирать… Но он никогда не пытался вырваться, спрятаться, дабы избежать этой зверской ванны. Раз нам это надо, значит надо.

Когда я был совсем еще маленьким, папа показал мне на улице собаку. Коротконогая такая, рыженькая дворняжка, хвост калачиком, семенит себе, несет в зубах пирожок ли, беляш.

Беляш большой, в половину самой собачки. «А почему она не съедает его? – задумался отец, – Несет. И, наверное, долго уже несет. А ведь у нее могут и отобрать. Почему не съедает, пока не отняла какая-нибудь большая собака? Потому, что несет своим детям»? Это врезалось в память – собачка несет, старается, должна принести, накормить щенков. И что с того, что вокруг равнодушный город, холодный, промозглый, враждебный мир.