Мой сенбернар Лондон

Так, наш Мишка то совсем еще маленький, то почти уже взрослый. Получился некий компромисс, попытка компромисса между его собачьим цикличным, круговым временем и нашим линейным, векторным хроносом.

Скоро будет пять лет, как его не стало. С ним прожита целая жизнь. Любовь и преданность – чистота его преданности и любви. Может быть, их абсолютность, не знаю… И, конечно же, радость. Какие-то моменты, детали, подробности радости – мимолетные, забылись, даже должны были забыться, но осталась сама эта радость. Она больше, емче своих слагаемых, не сводится к своим составляющим.

И всегдашнее наше сознание хрупкости этого нашего счастья. Как знать, не будь у нас Лондона, мы, наверное, могли пройти мимо многих важных для нас вещей, не заметили бы.

Эта книга о любви. О любви и верности, о счастье. И, неизбежно, о жизни-и-смерти.

Мишка предлагал мне написать книгу от имени Лондона, как бы его «его глазами». Нет, говорю, дело в том, что Лондон нас всех несколько (следует выразительное мое, не без театральности покашливание) идеализирует, и такая картина получилась бы искаженной.

1. С чего все началось?

С детства. Я всегда мечтал о собаке. Но родители были непреклонны. Если точнее, началось даже не с моего детства, а с детства старшего брата (он старше меня на семь лет). Он так хотел собаку, от него, наверное, мне и передалось. Мама ему объясняла:

– Сашенька! У нас квартира маленькая, мы и сами в ней с трудом помещаемся. А вот когда вырастешь, и у тебя будет все свое: и квартира, и жена, и дети, тогда и заведешь собачку в свое удовольствие.

– И будешь этой своей собачкой мучить свою семью, а не нашу, – довел мамину мысль до полного логического завершения папа.

Саша скорбно соглашался с мамой, но не мог, кажется, оценить папино чувство юмора. Тем более, что папа и не совсем шутил.

Как-то раз, заболев пневмонией, я воспользовался ситуацией и взял с отца клятву – по выздоровлению, в случае выздоровления (!) он подарит мне собаку. Но вот, я исцелился, а папа пафосной клятвы так и не сдержал.

Было ли это детской травмой? Вряд ли. Я же каким-то краешком понимал, что папа слова не сдержит, просто не хотел понимать. Убедил себя, что не понимаю.

Изначально, мои мечты не шли дальше русской спаниельки. Такая была у мальчика, что жил этажом выше. О какой собаке мечтал мой брат? Уже не помню. Может, потому, что у него с родителями до обсуждения пород и не доходило. Родители отрицали «собаку» в целом, все семейство собачьих.