Нищенка

Танюшка не успела опомниться, а журавль взмахнул крыльями и устремился в бескрайнее голубое небо.

– Матушка, матушка моя родимая!

Танюшка упала на землю и горько, горько заплакала.

– Ну почему не меня убило это дерево, я не хочу больше жить. Мамочка, возьми меня с собой.

– Помни эти слова, нарушишь, меня забудешь!

Она встала и, шатаясь, побрела к дому.

– Нарушишь, меня забудешь, нарушишь, меня забудешь.

– Нет, мамочка, не нарушу, не забуду!

Прошли годы. Судьба занесла меня в один городок.

Возраст давал о себе знать, стали донимать старые болячки, и я решил обратиться к врачу. Отстояв в очереди, я получил номерок в одиннадцатый кабинет.

– О, вам повезло, – сказала, стоявшая за мной женщина, – вы к Журавлевой попадете.

Время у меня еще было, я вышел на улицу покурить. Достал сигарету, а вот зажигалки в кармане не оказалось. Подошел прикурить к мужикам.

– К какому доктору записались?

– К Журавлевой.

– Повезло, браток, не раскуривай, а то прозеваешь очередь, потом не пропустят.

– Иди, иди, она у нас одна такая.

Я бросил сигарету и пошел к кабинету. Ждать пришлось недолго. Я вошел, поздоровался. Сестра взяла какие-то бумаги и вышла. Мы остались одни.

– День то, какой хороший, вот-вот журавли полетят, – сказала она негромко и подошла к окну.

И то, правда, осень выдалась на редкость солнечной и теплой, разгулялось бабье лето.

– Помогите, откройте окно, – попросила доктор меня.

Я открыл окно.

– Летят, милые мои, летят!

Она облокотилась одной рукой о подоконник, второй прижала слегка грудь в области сердца.

Я стоял в стороне, но и мне хорошо был виден клин приближающихся журавлей. С их приближением волнение, охватившее доктора, все усиливалось и усиливалось, а когда в раскрытое окно ворвался их непередаваемый крик, она негромко охнула. Я много раз провожал журавлей, не раз мое сердце щемило их курлыканье, но такого я еще не слышал. Несказанная осенняя грусть, боль непредсказуемого расставания, неброская, но бездонная любовь к оставляемым просторам, все это слилось в этом прощальном крике.

Мы стояли и смотрели на удаляющийся клин до тех пор, пока он не скрылся за верхушками деревьев.

– Ну, вот и все, – произнесла она тихо, – возвращайтесь назад, все возвращайтесь.

Она повернулась и посмотрела на меня каким-то отрешенным взглядом, но быстро собралась и произнесла:

– Простите, пожалуйста, осень, журавли, обострение чувств. Что у вас?

Присаживайтесь.