Прах и камень

– На эти вопросы никто из живущих здесь не знает ответов. И не ищет. Только безумец начнёт задаваться такими вопросами. Безумец, который хочет в скором времени расстаться со своей жизнью.

Последние слова её резки, но мгновением позже она смягчает тон:

– Сколько себя помню и сколько помню рассказы своей бабки, Он был всегда. И будет. Ибо у каждого под небесной тканью своё предназначение… В том числе и у тебя.

– Хорошое предназначение, – усмехаюсь я, – ждать неизвестно чего, мучаясь ожиданием, слыша лишь перешёптывания по углам и ловя на себя осторожные взгляды.

– Значит, ты способна вынести выпавший тебе рок, – спокойно замечает она, обрывая листочки один за другим.

– Рок ли? – с сомнением произношу я. – Почему в Невестах оказались только босяки и бедняки? И говорят, что не было среди избранных ещё ни одной из дочерей предводителей…

– Не болтай о том, чего не знаешь сама, – сердито обрывает она меня, легонько ударяя по руке стеблем, – ты повторяешь лишь расхожие домыслы и завистливые речи тех, кто живёт всего на пару-тройку десятилетий дольше тебя.

Многое ли видели они?

– А многое ли видела я? – спрашиваю я в ответ.

– Вот потому и не возводи напраслину.

– Я просто хочу знать, – едва слышно произношу я, – что ждёт меня?..

– Узнаешь, когда придёт срок, отведённый для этого.

– А Иуния говорила… – начинаю было я, но Вевея вновь прерывает меня.

– У Иунии была слишком чувствительная душа и память, вмещающая в себя тысячи голосов, чуждых нам.

Не стоит помнить всё, что она говорила… Однажды она бродила по селению в чём мать родила и увещевала, что гора расколется надвое, погребая под собой всех нас, но мы всё ещё живы.

В её словах столько твёрдости и уверенности, что я поневоле заражаюсь ими от неё, успокаиваясь, и слова, терзавшие меня до сих пор, перестают казаться зловещим предсказанием моего будущего. Но всё же поспешно добавляю:

– А что, если я не хочу быть избранной? Не хочу дарить неизвестно кому свою чистоту? Может, я жажду иной судьбы… Обыкновенной, полной мелких житейских забот и семейных радостей.

Я чувствую, что она вперяет в меня взгляд своих слепых глаз, затянутых мутной белесой поволокой, словно видит меня насквозь, и ниже опускаю голову с полыхающими щеками.

– Вот в чём дело, Аврелия… Ты же знаешь законы. Нельзя преступать через это. По своей воле или насильно. Не имеет значения. Ты и то, что не отнято, есть ценность, которую нужно беречь пуще всего.