Оторвыш

При этом воспоминании сердце Розовой Пуговки екнуло и ухнуло куда-то вниз.

Пуговка подумала: «Как же я могла сказать, будто мне все равно? Я ведь чувствую, что это совсем не так». Сердце Пуговки вернулось на место и в нем больно кольнуло: «А ведь я могу его больше никогда не увидеть… Никогда-никогда! Нет! Мне необходимо его увидеть!..»

Розовая Пуговка оглянулась по сторонам, ее взгляд остановился на Зеленой Пуговке. Та сразу прочла на лице подруги все ее намерения. Она тоже наморщила лоб, затем высунулась из корзины и позвала:

– Ау, Ножницы-ы-ы…

А когда над краем корзины блеснули два круглых кольца-глаза Ножниц, невинно спросила:

– Вы когда-нибудь любили?

Ножницы поднесли к глазам лорнет:

– Я всегда режу правду, и того же жду от других.

– Спасите нас…

Вскоре дверь шкафа приоткрылась, и к Старому Утюгу пробрались срезанные с розовой блузки пуговки.

– Я так винова-а-ат! – повлажнел глазами Утюг и хотел еще что-то добавить, но только и смог, что надрывно вздохнуть.

– Дорогой Утюг, – проникновенно сказала Розовая Пуговка. – Мы хотим поблагодарить вас.

Старый Утюг протестующе замахал электрической вилкой, но Розовая Пуговка продолжила:

– Если бы не ваши горячие чувства… Одним словом, если бы не вы, боимся, все оставалось бы по-прежнему. А теперь… Теперь мы отправляемся за мечтой.

– Простите, в минуту слабости я назвала вас болваном, – потупилась Зеленая Пуговка.

– Я и есть старый болван! – закивал Утюг.

– Вы просто неисправимый романтик, – возразила Голубая Пуговка.

– И знаете, нам будет вас недоставать,– погладила блестящий бок Утюга

Белая. – Берегите его, Жоржетта.

Когда, попрощавшись со Старым Утюгом и Жоржеттой, пуговки выскользнули из шкафа, в комнате уже забрезжил рассвет, и нужно было торопиться, пока в доме еще не проснулись.

Глава 5. Сейчас или никогда…

В доме Федора Михайловича ночь выдалась на редкость неспокойной.

– Ку-ку! Ку-ку! – высунулась из часов механическая кукушка. – Ку-ку! Ку-ку! У-ах!

Она прокричала все положенные «ку-ку», с силой захлопнула дверцу и отправилась досыпать.

В предутренний час, когда сон по-настоящему крепок и сладок, с домашней хозяйской куртки доносилось невнятное бормотание.

– Вот ведь, радио есть, а счастья нет… Старик Ильф был прав, – рассуждал сам с собой Федечка, поглядывая на часы.