Посмотрите, я расту

– У, Липа несчастный! Я вот возьму и всех твоих тритон-чиков хвостатых повыкину из банки!

– А я тебе в койку пиявок понапускаю или ужа принесу, – невозмутимо сказал Липский и опять полез в воду.

«Бери ложку, бери хлеб, собирайся на обед!» —запел горн, и отряды пошли в столовую. Там я нашёл себе напарника из шестого отряда. Он, правда, на год или на два нас старше, но ничего, не дылда. Мы хотели сразу бежать играть после обеда, но Алевтина Дмитриевна отобрала мяч и велела два часа спать.

Мы нехотя разделись, легли.

За раскрытым окном ветерок шевелил листья на кустах и деревьях, и солнечные зайчики прыгали по дощатому потолку.

– Я Наполеон! – сказал Федул не из нашего класса. Он поднялся на кровати, а подушку углом на голову надел.

– Батарея! – закричал Серёга. – Огонь!

Штук пять подушек полетело в Федула. Он так и сел. Как начали мы подушками кидаться! Простыни развеваются! Пух летит! Прибежала Алевтина Дмитриевна.

– Это что такое? Немедленно лечь и успокоиться! Только мы легли, слышим – в соседнем домике у девчонок визг поднялся.

Она – туда. Тут Серёга вскакивает:

– Тихий час—не для нас!

И опять кутерьма началась. Алевтина Дмитриевна то к нам, то к девчонкам бегает. Как прибежит – всё стихнет. Мы лежим, глаза закрыты, только пух в воздухе плавает. Уйдёт – опять сражение!

Мне Федул как закатал подушкой по голове. Я наметился в него, а тут дверь открывается – и подушка прямо Алевтине Дмитриевне в лицо. Все так и ахнули.

– Ну, всё! – прошептал Липа.

 – Теперь тебя .из лагеря выключат.

Сразу стало тихо. Алевтина Дмитриевна ничего не сказала, так и стояла с подушкой в руках. Глаза у неё широко открылись и губы дрожали. Потом она положила подушку и молча вышла.

– Не заметила, кто в неё попал. Повезло тебе! – сказал Серёга. – Эй, вы! Кто Хрустю продаст – смотрите!

– Спать давайте! – сказал Федул не из нашего класса, и все завозились, укрываясь одеялами. Скоро многие засопели.

А я никак не мог уснуть – всё вспоминал, как у Алевтины губы затряслись.

«Так ей и надо!—говорил я себе.—Будет знать, как меня наказывать. Маме она моей пожалуется! Вот и хорошо, что попало ей подушкой». Но на душе было скверно.

Мальчишки и девчонки нашего отряда жили в разных домиках. Алевтина помещалась в комнатке в девчоночной палате, а у нас – тётя Паша. Я как раз лежал у тоненькой фанерной перегородки, которая отделяла нашу палату от тёти Па-шиной комнаты. Вдруг там хлопнула дверь, и я услышал голоса.