Посмотрите, я расту

– Да что ты, доченька, так убиваешься! – говорила тётя Паша. – Ведь они небось нечаянно, не специально!

– Не утешайте меня! – отвечал голос Алевтины. – Они меня совершенно, совершенно не уважают, ни капельки… Попали подушкой в лицо, ну хоть бы извинились… А этот Хрусталёв! Такой маленький и такой злой! – И она вдруг всхлипнула.

«Значит, видела, что я попал!»—подумал я.

– Ну не расстраивайся! Не надо!

– Кинули, попали в лицо, и никто не признался! Никто! «Значит, не видела!»—подумал я.

– Да ты не расстраивайся.

Может, ещё признаются… Самой-то тебе сколь годов?

– Семнадцать.

– Э-э-эх! – вздохнула тётя Паша. – Тебе бы не пионервожатой, а пионеркой в лагерь поехать. Сама ты ещё ребёнок.

– Ну что вы говорите такое!—возразила Алевтина.– Я же через год техникум кончу! Ведь сейчас у меня практика. Тётя Паша, я ведь через год буду учительницей, я так боюсь, что вдруг не смогу их любить. Я так стараюсь для них, а они все какие-то замкнутые, злые.. .

Вот тебе раз! Алевтина, которая мне казалась ужасно взрослой, недоброй и несправедливой, которая заставила меня стоять перед строем, перед семью отрядами на линейке, которая посмела меня наказать, и наказать напрасно, потому что я не был виноват, а если и был виноват, то не настолько, чтобы по-орить меня на весь лагерь, – эта Алевтина плакала.

Я её ударил! То есть не то что ударил, а попал подушкой. О это одно и то же. Представляю, что сказала бы об этом мама или бабушка.

Они поставили бы меня перед портретами.

У нас над бабушкиной кроватью висят три портрета: дедушки, дяди и моего папы, и за каждым портретом заткнута тоненькая серая умажка. Похоронка. Там написано: «Ваш муж» (это дедушка), а в двух других: «Ваш сын» (это дядя и папа), а дальше:

"проявив мужество и героизм, пал смертью храбрых в боях а свободу и независимость нашей Родины».

Бабушка поставила бы меня перед портретами и сказала:

– Им стыдно за тебя! И мне стыдно! Я плохая бабушка, не могу воспитать тебя как следует.

«Вставай, вставай, рубаху надевай!»—запел горн. Тихий час кончился.

«Что же мне делать?»—думал я за полдником, посматривая на пионервожатую. Она прохаживалась между столами, глаза у неё были красные.

Когда мы сговаривались с тем мальчишкой из шестого отряда, чтобы играть в футбол, я всё никак не мог придумать себе лово, ну, чтобы подойти к капитанам и сказать: «Мать, мать, что тебе дать: овёс или пшено, воду или камень?..» – ну, или щё что-нибудь.