Сердца наши золотые, инкрустированные бриллиантами

Родители мои, будучи приверженцами классического воспитания, увлеченными всеми древними традициями нашей запустелой родины, никогда не обращали внимания на происходящее между их детьми, полагая, что мы сможем сами организовать взаимоотношения и любые мои попытки жаловаться на побои или любое другое насилие завершались тем, что меня ставили в известность о пользе страдания, о его необходимости для каждого живого существа, ибо только посредством подобного опыта мог я избежать его по отношению к другим.

Все это казалось мне сущей глупостью. Каждый раз после того, как старший брат избивал меня, я просил родителей о еще одном их ребенке. Через несколько лет, получив удовлетворение моей просьбы, я познал все величие справедливости. Но однажды, вернувшись в квартиру родителей, я, следуя обычаю, осторожно прикрыл дверь, боясь побеспокоить полуденный сон отца, скинул туфли и неосмотрительно громко ударил о пол каблуком одной из них, что вынудило меня замереть, прислушиваясь к широкому коридору. Вместо гневных окриков был услышан мной звук упругий и жесткий, хлесткий, мечтательно-точный, удручающе знакомый, оскорбительно приятный. Приоткрыв увлеченную желтыми пятнами дверь в залу, зеленоватое овальное стекло принявшее в сердцевину свою, я увидел моего старшего брата, лежащего на шкуре пятнистого громоглота, обнаженного, закрывшего глаза в неистовом блаженстве. Щиколотки его сжимал мой рыжеволосый напарник, высоко поднимая ноги своего любовника, медленно извлекая из него член, резким ударом возвращая его в чужое тело. Когда-то я убедил его, что в таком положении легче всего доставить удовольствие женщине и теперь, глядя на него, тратящего тайное то знание на мужчину, я ощутил себя преданным, как если бы меч, который я сам выковал для своего друга, был бы обращен на меня самого. Тело моего брата содрогалось, он прикусил нижнюю губу, повторяя обычай чтения с трудом дававшейся ему книги, гладкокожая грудь утопала в поту, светлые волосы царапали паркет, дрожащие руки схватились за кудрявую шерсть вымершего хищника, огромный напряженный член, намного превосходивший размерами мой собственный, склонившийся к правому бедру, приподнимался, подергивался змеиными судорогами, ударялся о мрачную впадину пупа воспаленной головкой.