Сердца наши золотые, инкрустированные бриллиантами

Много позднее, когда мне удавалось вернуться к осознающим, я умывался и принимал настой из печени лягушек, возвращавший мне улыбчивое настроение и некоторые мгновения прошедшего вечера даже начинали казаться приятными. Но самым большим, чего мне удавалось добиться был короткий, смиренно вздыхающий поцелуй в щеку, позволение взять на минуту ее сонную руку во время прогулки по бульвару да чепрачная фотография в закрывающем живот купальнике, сделанная мной в прошлом году на одном из городских пляжей и используемая для назначенного на одиннадцать часов вечера самоудовлетворения.

Больше месяца я уговаривал ее придти ко мне домой. Справедливо полагая, что я попытаюсь воспользоваться тем, нисколько не удивившись, когда, вопреки уверениям, родителей моих не оказалось в квартире, она растерянно бродила по комнатам, с любопытством разглядывая книги за мыслеупорным стеклом рассохшихся шкафов, возвышавшихся над ней неприступными замками с резными фигурами демонов, рыцарей и совместно насилуемых ими женщин. Кончиками пальцев она касалась стен, как будто боялась, отпустив подурневшую от складного солнца неровность, лишиться поддержки, только и не позволявшую мне немедленно наброситься на ее неразумную беззащитность. Короткая юбка игриво приподнималась, стоило ей хотя бы слегка наклониться, позволив мне заметить белые под ней трусики, блузка тремя блестела золотыми черепами пуговиц, расстегнуть которые я смог бы легко и быстро. Подозревая о моих намерениях, она выбрала подобающую им одежду, поощряя меня, и я был уверен в том, что позволю себе все задуманное. Молча наблюдал я за тем, как она исследовала породившие меня пространства, поднимая голову и тоскливо рассматривая высокий, с цветочной увядшей лепниной потолок, изучая потертости лака на запертой двери в кабинет отца, засунув зеленый ноготь в замочную скважину, как будто был он изворотливой отмычкой. На мгновение я замер, ожидая невероятного, но звука открываемого замка не последовало и она извлекла ноготь, скромно улыбнулась мне, совершив очаровательную ошибку и умоляя теперь о прощении. Согнув напряженные пальцы, она провела ими по двери, игриво царапаясь в нее, отвернулась, фыркнула, махнув длинным хвостом пышных волос и направилась к моей комнате, куда я не желал ее пускать. Соблюдая чистоту и порядок, я делал то больше ради собственного удовольствия, чем по вине чужих требований.