Не принятые миром

Мать, сидевшая и отстраненно смотревшая на улицу, где надвигались серые облака. Ее карие глаза смотрели все с той же меланхоличностью на жизнь, что при первом взгляде казалось, что ей много лет и прожила она долгую и непростую жизнь и теперь, смирившись с судьбой, сидит и поджидает свою участь. Жозефина выглядела не по своему возрасту.

Ей не было и сорока, и в дни особого празднования она превращалась в совершенно другого человека. В ней начинала бить ключом жизнь. Она всегда могла подбодрить, а на любые невзгоды могла посмотреть через призму своего оптимизма.

Но это было лишь по праздникам и на балах. В обычные дни она пребывала в состоянии меланхолии и крайней заторможенности. Слушая во всем своего супруга и давая уроки детям, как нужно жить. Она сидела напротив отца, а тот по обыкновению читал газету и выписывал в свой блокнот, находящийся у него под рукой, карандашом все самые важные вести, обсуждая это потом с коллегами за папиросой-другой.

Мари и Алина сидели на одной стороне рядом, смотрели разные новые журналы, что привезли им.

Эрика, пройдя к столу, села в самом конце стола со стороны отца. Иногда к ним присоединялась бабушка по маминой линии, Вильгельма, но она предпочитала завтракать в одиночестве, не желая начинать свое утро с лишних звуков.

– Дорогая, зачем ты надела эту рубашку? – мать с тоской в глазах посмотрела на нее и провела ее взглядом за стол. – Тебе совершенно не идет этот цвет. Лучше бы ты надела серую или бежевую рубашку.

– Хорошо в следующий раз так и сделаю – произнесла Эрика чтобы поскорее начать есть.

День начинался. Пожелав всем доброго утра, Эрика села рядом с отцом. И приказав налить ей чашку чая, стала поедать вафли.

Завтрак прошел в хорошем тоне, и девушки ждали приезда тети.

Фрида приехала точь-в-точь к двенадцати и, спустившись из машины, прошла к своему брату, Йозефу. Она была старше его на пять лет. Но выглядела моложе. Куролесив по всему миру, тетя не искала одобрения поведения у семьи, и, вырвавшись из-под крыла родителей, она всю жизнь не была привязана ни к месту, ни к времени.

– Йозеф, а ты постарел, – Фрида обнималась с братом, ее едва заметные морщины на загорелом лице выглядели привлекательнее. Она излучала, как казалось Эрике, спокойствие и свободу. Нежели ее мать, вызывающая в Эрике беспокойство, что и она когда-нибудь будет, точно так же смирившись с жизнью, сидеть и мечтать о другой жизни. Нет, она никогда не даст сломить себя и свой дух.