Ева. Книга 2

 – Я говорю сейчас так, как будто мне семнадцать и у меня снова нет мозгов.

– Абсолютно семнадцать. – Он улыбнулся и стал очень красивым. – Светлая печаль – это всегда хорошо. Она возможна только потому, что было что-то хорошее. Иногда хорошее не длится вечно. Но главное, что оно было. Ведь могло и не быть. И это намного страшнее.

Я все равно не понимала:

– То есть, если я обревелась, потому что фильм напомнил мне всю мою никчемную жизнь, исполненную ошибок и потерянных любимых, я не права, и мне надо не подвывать, а радоваться, что любовь вообще была? Это ваш совет, доктор?

– В каждой жизни прячется много жизней.

Я рассмеялась, а потом снова зарыдала. Да что ж такое со мной! Провела ладонями по лицу, размазывая слезы. Хуже ребенка. Он, наверное, думает, что я городская сумасшедшая.

– Значит, через десять лет встречаемся в этом кинотеатре?

А ведь когда он улыбается, видно, что еще очень молодой. Интересно, сколько ему? Тридцать?

– Согласен.

– Но я все равно считаю, что это неправильное кино. Она не должна была уходить.

– Должна.

– Он должен был ее удержать.

– Не должен.

– Ты надо мной смеешься!

– Да. Немного. Я тобой любуюсь.

Да уж, наверняка хороша красотка!

– Я просто хотела, чтобы они были счастливы. Пускай в кино, пускай не на самом деле, но чтобы кто-то был счастлив! Понимаешь?

Он вдруг сделался очень серьезным.

– Понимаю. Они будут счастливы. Не вместе, но будут.

– Ты не можешь этого знать наверняка.

– Могу. Обещаю.

Мы вдруг замолчали и замерли. Густой воздух обволакивал нас, не позволял отодвинуться и снова стать вежливыми и чужими. Лицо мужчины было так близко. Я слышала ваниль и соленые лимоны, острый перец, резкость бергамота и теплоту дерева, терпкий мускус и будоражащий, манящий пачули.

Чувство сильнее страсти накрыло меня, сметая барьеры. На мгновение я ощутила, что мне никуда не надо больше бежать, нечего бояться. Бесконечный удар сердца смотрела на совершенно чужого человека и ощущала, что я – дома.

Я поцеловала его.

Вдруг отпустила тормоза и отдалась безумному притяжению, умолявшему меня прикоснуться приоткрытым ртом к этому твердому рту, не думать ни о чем, просто почувствовать его вкус.

«Горькие апельсины. Я же говорил».

Миг – и все прошло, и только сладость на губах не позволяет убедить себя, что ничего не было.

Не было стыда или стеснения, его глаза отражали мои таким же полыхающим желанием.