Пламя и ветер

Прибывший поезд дышал густым паром, пах копотью и разогретым металлом. Купе оказалось потрепанным и душным, зато чистым. Едва поезд тронулся, принесли завтрак. Я ела, не чувствуя вкуса, смотрела на проносящиеся мимо пейзажи. И,чего уж скрывать, жалела себя.

Меня раздражало, когда окружающие указывали на различия между мной и остальными членами семьи. “Бери пример с Лилии: она младше тебя, а такая прилежная, аккуратная! И родители твои люди образованные. А ты вот, Энрике, совсем не стараешься”, – сетовали учителя, которых родители выписывали из города.

Мамины подруги, а потом и гости Лилии, добавляли масла в огонь, с удивлением отмечая, что и внешность моя “ну совершенно не в Алертов”. Я была низкой, русоволосой и сероглазой, с коричневыми веснушками, рассыпанными по щекам, плечам и груди. Ни одной семейной черты: высокого роста, изящного сложения, вьющихся светлых локонов.

Но самым страшным оказалось то, что у богов не нашлось для меня дара.

Специалисты, к которым возили меня родители, только руками разводили.

А пять лет назад один из них, самый именитый, сказал, что я “пустая”. Обычная девчонка, в жилах которых нет древней крови. Таким дар не полагается. Тогда-то я и превратилась в "кукушонка".

Это стало ударом по репутации семьи. Правда, слухи ползли и до этого: одни сомневались в верности моей матери, другие полагали, что настоящая дочка Алертов умерла еще в родильном доме или же ее похитили, а меня подкинули.

Покончив с завтраком, я попыталась заснуть, но сон не шел.

Полистала взятые на станции журналы, остановилась на “Театральном Вестнике”. Прочитала увлекательную статью о скандальной постановке некого М. Рипс Кеша (как он сам себя называл) и решила во что бы то ни стало сходить на этот спектакль. Но потом обнаружила, что с момента выхода этого номера “Вестника” успел смениться не один театральный сезон.

Делать было совершенно нечего. Поэтому я просто стала ждать, когда за окном покажется Стена.

Меня угораздило задремать. Разбудил голос, доносящийся из коридора:

–Вот же она, вот!

Кричал мальчишка, которого я видела на станции вместе с матерью. Сейчас он был один в коридоре поезда, стоял на цыпочках, вжавшись носом в стекло. Я тоже выглянула в окно. Наискосок, в просветах между рядом болезненно-тонких деревьев, клубилось серое марево. Издали его можно было принять за дым, поднимающийся от заводских труб, или за грозовую тучу.