Счастье в ее глазах

Это давало возможность самой Джен вечером каждого вторника устраивать мужу романтическую встречу как после долгой разлуки…

Тем не менее, не все в семейной жизни оказалось гладко. Для начала Юбера возмутил ее отказ брать фамилию мужа, чтоб не пришлось менять название кофейни и нанесенный везде фирменный вензель. Джен пришлось его долго уговаривать, упирая на нежелательность лишних трат:

– Юбер, ну как ты не понимаешь, если я сменю фамилию, мне придется менять и название кофейни, и все предметы, где есть ее сокращенное название! Потому что это сейчас везде либо надпись: «Джен-Аль», либо значок ДА.

А став Дженнифер Дюмушель, мне придется отмечать все знаком ДД. Заказывать новую вывеску, новую посуду, салфетки, и что самое страшное – перерегистрировать документы в мэрии! Может, мы не будем начинать семейную жизнь с дополнительных бюрократических проволочек? Весьма, кстати, дорогостоящих…

И если соображения экономии оказались Юберу хоть как-то, но понятны, то менять свой круг общения он отказался наотрез.

Не то, чтоб Джен была дурочкой, рассчитывавшей, что после свадьбы муж мгновенно изменится и начнет подстраиваться под ее мнение, разумеется, нет, но один из его друзей ее просто пугал. Жан-Бернар Кариньяк сначала смущал ее своей угрюмой тяжеловесностью, возникая по вечерам за столиком кофейни словно из ниоткуда, и всегда заказывая одно и то же – пресс-кофе с рогаликом, а потом самим фактом своего давящего наличия в их гостиной, где он начал регулярно появляться после свадьбы на правах лучшего друга Юбера. Терпеть под боком такую каменную глыбу, которая почти не двигается, но на редкость цепко наблюдает за окружающими маленькими, но зоркими глазками, оказалось на редкость неприятно. Хорошо, хоть по вторникам удалось избавиться от общества этого тяжеловеса, потому что какая может быть романтика после присутствия этого… каменного идола?

Со стороны тандем Жана-Бернара и Юбера смотрелся настолько несовместимым, что хотелось спросить – а вы точно друзья? Изящный, лощеный Юбер и ширококостный, кряжистый Жан-Бернар.

Один великолепный рассказчик, способный из мельчайшего события сделать яркое повествование, второй угрюмый молчун, способный произнести фразу не более, чем из трех слов. Или вовсе обойтись жестом. Первый, расплескивавший вокруг себя атмосферу праздника, и второй, обладавший на редкость угнетающей и даже какой-то давящей аурой, отчего в его присутствии Джен неизменно приходили мысли не то о неизлечимых болезнях, не то и вовсе о похоронах.