Жизнь как жизнь

ма…!!!

Теперь Тимофеич нёсся обратно, по-прежнему размахивая руками, матерясь и пытаясь опять что-то сказать. Чёрное облако не отставало и, казалось, стало ещё плотнее. И тут Колькин отец сообразил. Прямо на дворе рядом с домом был глубокий погреб. В таких погребах в деревне обычно устраивают ледники для хранения запасов. Степаныч открыл створку, махнул рукой Тимофеичу и быстро заскочил обратно в дом. Тимофеич с разбега ввалился в погреб и захлопнул за собой дверцу. Чёрная туча недоумённо гудела. Погудев ещё немного, она развернулась, взмыла вверх и исчезла в поисках какого-нибудь пристанища.

Степаныч и зеваки, наблюдавшие эту картину, придвинулись ближе к месту событий. Из погреба доносился хриплый задыхающийся голос:

– Пчёлы, блин…! Я этих пчёлок на хрен… всех утоплю, а из ульев, суке Мушке конуру сделаю.

Вскоре голос затих. Время шло, толпа зевак росла, но, зная крутой нрав Тимофеича, никто не решался заглянуть в погреб. Наконец, Степаныч приоткрыл дверцу и повернул выключатель. В тусклом свете давно немытой лампочки он ничего не увидел.

Испуганный Степаныч по крутым ступеням спустился вниз. Тимофеич плашмя лежал на самом дне, зарывшись с головой в ледяную крошку, была видна только рука с зажатым в ней огромным солёным огурцом.

Собравшиеся тихо хихикали в кулачки, боясь ещё больше разозлить и так разъярённого Тимофеича. На всякий случай отойдя подальше от погреба, Сорока с Варварой покатывались со смеху.

На следующий день смурной Тимоха попросил Варьку и Сороку под каким-нибудь предлогом прийти к ним во двор.

На все их расспросы он таинственно молчал.

Девчонки пришли вскоре после обеда. Картина, представшая перед их взором, могла бы тронуть даже самую чёрствую душу. На ступеньках крыльца сидел Иван Тимофеевич и вдумчиво курил самокрутку. Его голова представляла собой надутый шар, из которого пучками торчали волосы. Среди всклоченных вихров, как огромные вареники, приклеенные к «шару», торчали уши. Глаз не было вообще. Вывернутая нижняя губа походила на жирную улитку – такая же сизая и блестящая.

Самокрутку он с трудом держал распухшими, подобно варёным сарделькам, пальцами. Напротив, в нескольких метрах от него стояла новая собачья будка. На коньке крыши, вместо флюгера, возвышалась красная фанерная звезда. Около будки на толстой цепи важно лежала маленькая черная Мушка с бантом на шее.

– А кто же будку делал? – недоумённо спросила Сорока.

– Я – а -а, – протянул Тимоха. – У папани пальцы не сгибаются.