Ротмистр

Реальный бой на шпагах длится недолго. Если только кто-то не обладает достаточной долей мастерства, чтобы парировать выпады соперника, и желанием не доводить свои выпады до конца. Талманский не играл на фортепьяно, не был знаком с трудами Платона и не умел вышивать гладью. Но фехтовал он виртуозно, сплетая движения в смертельно-красивый орнамент, раскованно, смело, но, в то же время, внимательно и сосредоточено. Клинок мелькал серым призраком, срывался в обманные фигуры, тающие в тумане.

Не смотря на холод, рубашка Ревина моментально прилипла к спине, на груди, на руках заалели порезы.

Он закрывался от атак с какой-то судорожной торопливостью, но все равно не успевал, не успевал.

Талманский разыгрывал поединок, как театральную пьесу, как спектакль, медленно, но неотвратимо, приближающийся к кульминации.

Ревин покачнулся, неловко сделал шаг назад, другой, упал на колено, зажав свободной ладонью левый бок. Между пальцами тотчас выступила кровь. Талманский отступил, позволяя противнику подняться, смахнул со лба капельки пота.

Ноздри ловили едва слышный запах смерти, витающей вокруг в ожидании заключительного аккорда.

Шлепков придержал за рукав доктора, намеревавшегося перевязать Ревина. «К чему, доктор?.. Оставьте!..»

Загоруйко отвернулся в сторону, зажал уши руками, плечи его сотрясались от рыданий.

Ревин оглянулся, словно ища поддержки, и выпрямился. Что-то неуловимо переменилось в его взгляде. И Талманский ошибочно принял это «что-то» за обреченность.

Краешком сознания он успел подивиться изяществу одного единственного стремительного этюда, которым его встретил Ревин, прежде чем боль, ледяной волной раскатившаяся от пронзенной навылет груди, захлестнула, вырвалась криком, и, кинувшись в ослабевшие разом ноги, накрыла черным пологом…

Талманский лежал на спине. По груди его расползалось алое пятно, открытые глаза застилала пленка.

– Мертв, – констатировал доктор, отряхивая колени.

 – Прямо в сердце… Идемте, – велел он Ревину. – Вам нужно наложить швы.

Резаная рана в боку была неопасной, но глубокой, и кровоточила.

Загоруйко нюхал соль.

Федор Павлович кружил вокруг тела Талманского подобно стервятнику и повторял, как заведенный:

– Кто бы мог подумать… Заколол… Заколол, будто свинью… Кто бы мог подумать…

* * *

Мягко покачиваясь на рессорах, карета свернула с мостовой на проселочную дорогу.