Прах херувимов

Еву убивает время

Ева Самович не собиралась выходить, ей нужно было проехать ещё две остановки, но толпа в переполненной маршрутке напирала и сдавливала. Еву привычно затошнило от мерзкой близости чужих людей, от посторонних прикосновений к её коже, от запахов, которые распространяли незнакомые тела. Она физически ощущала, как молекулы парили в сжатом пространстве, соприкасаясь и взаимопроникая друг в друга.

– Выходите? – спросил кто-то за спиной.

Тошнота усиливалась, и Ева просто молча кивнула.

Когда маршрутка выпустила её наконец-то из недр кипящего молекулярного супа, Ева сделала несколько глубоких вдохов-выдохов.

Прижала пальцы к вискам.

«Боже, больше никаких маршруток», – подумала она, и тут же поняла, что врёт сама себе. Деньги катастрофически кончались, и собеседование, с которого Ева возвращалась, она явно провалила. Поездки на такси подорвут бюджет окончательно и бесповоротно. Придётся пользоваться общественным транспортом, полным этих отвратительных, дурно пахнущих чужих людей.

Возможно, среди них есть больные. Точно – есть.

Ева посмотрела на своё ослепительное платье. Белое в красный горох. Придётся выкинуть. Кто знает, сколько нечистых частей тела сегодня тёрлось о него. Платье, словно пропитанный ядом пеплос, посланный Медеей сопернице, жгло кожу. На щиколотке ныла свежая татуировка, трепыхавшаяся маленьким ярким бантиком, но ощущение от чужих прикосновений чувствовалось сильнее.

Все ещё немного опухший бантик словно задорно подмигивал ей: «Да мы с тобой, девочка, горы свернём!».

При взгляде на него Еве стало легче. Оставалось только немедленно купить новое платье.

В мире не так много прекрасных мест, и торговые центры, несомненно, самые волшебные из них. Мир, сотканный из света, блеска, замечательных запахов новой одежды и смешанного аромата парфюма. Он дарил ощущение вечной молодости, царства безмятежности, праздника, сулящего жизнь без боли и увядания.

Там не обитали ужасные скрюченные старухи со слезящимися взглядами; старики, у которых штаны свисают пустым потрёпанным мешком с задницы и колен; их дети, уже тронутые надвигающимся тленом, но пока обманывающие самих себя.

В торговых центрах даже эти предстарки (так называла про себя Ева всех, кому перевалило за тридцать), казались ещё полными сил и бурлящих соков, чтобы цвести, благоухать и просто жить.

Тату-бантик на щиколотке словно подтолкнул замешкавшуюся Еву, и ноги сами понесли её во дворец молодости, света и новых платьев.