Полжизни за неё…

Землетрясение и цунами – если это и не точные слова, то они, по крайней мере, значительно ближе к происходившему между ним и Жанной в постели, чем та жалкая возня, сопровождаемая сопением и скрипом пружин, которую добропорядочные семейные пары привыкли называть сексом.

Разъярённой валькирией, искусной авлетридой, вкрадчивой ночной виккой – она была для Останина кем угодно, только не простым телом, предназначенным для приёма избыточных сперматозоидов, которым так и не суждено стать розовощёкими бебсами, а затем – космонавтами, врачами, милиционерами, бомжами и придурками…

Жанна могла смазать его кожу маслом и битый час делать Останину тайский массаж – точнее, то, что она называла тайским массажем, поскольку вряд ли знала, каков он на самом деле.

Но это было не хуже, наверняка не хуже, это было божественно и нескончаемо, она скользила по нему всем своим невесомым телом, подобно дриаде, струящейся по стволу дерева, и он выгибался и опадал, и возрождался, как феникс из пепла, чтобы снова умереть и возродиться, умереть и возродиться, умереть и возродиться – и так почти до бесконечности… Он плавился и растекался под Жанной, превращаясь в горячие брызги, в летучую пену на колесе сансары, в обезумевшее от наслаждения животное…

Она могла заставить его целовать себя всю, от макушки до перламутрово накрашенных ногтей на пальцах ног, а затем, привязав Останина за руки и ноги к металлическим спинкам кровати (обычно они спали на разложенном диване в большой комнате, но в кабинете, в углу, стояло это раритетное чудовище, выбросить которое у него отчего-то не поднималась рука), облачиться в свой кислотный прикид, включая туфли на массивной платформе, и, усевшись сверху, медленно-медленно перемещаться по его телу, заставляя ощутить, насколько она возбуждена, запрещая ему шевелиться и доводя до исступления своими рассказами о том, что она позволит Останину сделать с собой, когда развяжет его…

А когда они прогуливались по заснеженному вечернему парку, Жанна могла внезапно толкнуть его на скамейку, одним движением оборвать пуговицы на его пальто и, приподняв полы своей шубки, усесться к нему на колени.