Берта Исла

Иначе говоря, рассказчик в третьем лице – он всезнающий и вездесущий, но это условность, которую все охотно принимают, и читатели, открывая роман, обычно не задаются вопросом, почему и для чего рассказчику дано слово, которое он никому не уступает на протяжении сотен страниц. Мы слушаем голос невидимого человека, то есть независимый внешний голос, не идущий из какого-то конкретного места. – Тупра прервался, накрутил на палец завиток над виском и глотнул пива. – Так вот, мы представляем собой нечто подобное, некую условность, которую принимают, не оспаривая, как принимают и не оспаривают случайность, очевидные факты и катастрофы, болезни, аварии, подарки судьбы и несчастья.

Мы можем отвести беду, но это будет сродни порыву ветра, который, меняя направление, дарит спасение кораблю, или сродни густому туману, который, опускаясь на землю, прячет беглецов от преследователей, или сродни снегопаду, который скрывает следы беглецов, путая преследователей с их собаками, или сродни темной ночи, которая мешает продолжать преследование. Или сродни морю, которое расступилось, чтобы пропустить еврейский народ, а потом сомкнулось над гнавшимися за ним египтянами. Вот кто мы такие и действительно никого не представляем.

“Ну вот, опять, – подумал Томас, – они – малая травинка, пылинка, целая жизнь без корней и целая война без точки отсчета, пепел, дымное облако, комар – разом и что-то и ничто”. Зато он четко уловил сигнал: “Мы можем отвести беду”. Наверное, так оно и есть, и они способны отвести то, что нависло над его головой, но не говорили, каким образом и что им требуется, чтобы превратиться в порыв ветра или снегопад, в туман или ночной мрак, а то и в расступающееся море.

Он не мог удержаться и спросил:

– Вы ведь изучали литературу, правда, мистер Тупра?

Тупра снова засмеялся, но на сей раз снисходительно, словно говоря: “А за кого, интересно знать, ты меня принял поначалу? За обычного громилу, за не привыкшего думать исполнителя? Да, я не брезгую браться за самые разные дела, но берусь с умом, сперва хорошо все просчитав”.

Казалось, он был старше Тома лет на двадцать пять, а не на три или четыре года.

– Я много чего изучал, – ответил он. – И здесь, в Оксфорде, и в других местах. Я всю жизнь чему-нибудь учусь. Моей специальностью была история Средневековья, и у нас с вами было несколько общих преподавателей – именно они, надо полагать, косвенным образом помогут вам спастись, Невинсон.

Это объясняло оксфордский говор, замеченный Томасом еще раньше.