Вампир из заграницы

– Я охотнее помолился бы возле тела честного бедняка, – сказал он, всматриваясь в продолговатое и бледное лицо покойника, чьи свинцовые глаза, казалось, уставились на монаха. – Я куда охотнее увидел бы на его месте какой-нибудь ранний цветок, срезанный еще не распустившимся… тогда я смог бы рыдать и молиться за него. Но этот – увы! – не кто иной, как взрослое беззаконие, ибо ничем иным он быть не может.

Монад присел на ствол упавшего дерева.

– Увы, какой же я грешник, раз высказал такую мысль. Нет, я еще хуже, потому что такая мысль у меня вообще зародилась, а уж высказывать ее и вовсе было ужасно.

Такая мысль отсекла бы самых достойных, вместо того, чтобы смотреть на уничтожение взрослого грешника во всей его гордости и моральном уродстве, которые развились до той степени, до какой это позволила божественная мудрость. Он наполнил свою меру зла, и господь прервал его жизнь посреди его грехов.

Монах истово перекрестился, несколько раз пробормотал «Аве, Мария» и «Отче наш», и почти час молился на скверной латыни.

Потом ему пришло в голову, что он заслужил отдых от теологических трудов, а его разуму не помешает немного отдохнуть.

Монах встал и несколько минут расхаживал, погруженный в угрюмые и глубокие размышления насчет места, выбранного для подобного деяния.

Теперь новые мысли не давали ему покоя, когда он стал оценивать все возможные мотивы для деяния, которое было совершено – или была предпринята попытка его совершить, – а также выбора места для него. Но эти размышления были вызваны его пытливостью, и вряд ли могли принести какую-то пользу.

Шло время, катились час за часом, стало быстро темнеть. Казалось, над ним сгущается атмосфера, дневной свет постепенно растаял, а луны в ту ночь не было.

– Уже темно, – прошептал монах, – но господь – светоч мой, и не убоюсь я тьмы. Я занимаюсь святым делом, и мне ничто не грозит. А мертвый человек лежит тихо и неподвижно, и никаких звуков от него не доносится.

Он прислушался, но ничего не услышал – ни шелеста листьев, ни легчайшего дыхания ветерка.

Все вокруг было молчаливо и неподвижно, и ни единый звук не тревожил ночную тишину.

– Это ночь смерти, – пробормотал под нос монах, – и такая ночь могла бы наступить, если бы умер последний человек на земле.

Но непонятная тяжесть в воздухе все усиливалась, гнетя монаха и заставляя его становиться все более угрюмым.

– Что не дает мне покоя? Я не настолько силен и уверен, каким хотел бы быть – как раз наоборот.