Готические истории

Собственно говоря, Колфилд совсем недавно перевелся в – ый пехотный полк из кавалерии, и никто не знал почему, а сам он ничего не объяснял, что сгущало вокруг него атмосферу таинственности.

Что до меня, я завязал с ним дружбу почти сразу по прибытии в гарнизон. Мы жили в соседних бунгало. Это были простые, крытые тростником, беленые холостяцкие домики, с узкой полоской веранды, где вечно крутился слуга – мыл тарелки, выплескивая грязную воду на дорогу, либо чистил лампы и натирал пол керосином.

У каждого из нас был неряшливый клочок двора, отгороженный от других пыльными кустами алоэ, в корнях которых прятались маленькие розовоносые мангусты со своим многочисленным и постоянно прибавляющимся потомством.

В первые два месяца, пока я привыкал к языку и людям, у меня было мало работы, а времени в избытке, так что я слонялся по бунгало Колфилда и с интересом изучал его огромную коллекцию шкур, рогов и других охотничьих трофеев, одного вида которых было достаточно, чтобы любой мальчишка, хоть раз державший в руках ружье, позеленел от зависти.

Колфилд молча курил в своем кресле и смотрел, как я брожу по его дому, прикасаюсь ко всем его любимым сокровищам, а мою бесконечную болтовню слушал с раздражающей невозмутимостью. Он никогда не приглашал меня и никогда не просил остаться подольше, но странным образом я чувствовал, что мои визиты не были ему неприятны, за исключением одного-двух памятных случаев, когда он пребывал в ужасном настроении и выпроводил меня так поспешно, что я нескоро решился вновь нарушить его уединение.

Его точно нельзя было назвать приятным собеседником, и сейчас, всматриваясь в прошлое сквозь череду лет, отделяющих меня от тех молодых дней, я часто спрашиваю себя, что за странная одержимость заставляла меня столь настойчиво искать его общества. Любопытство и симпатия влекли меня к нему, и мне страстно хотелось, чтобы он хорошо думал обо мне. Я рассказывал ему всякие пустяки о моем доме и семье, читал письма от родных, поверял ему, что дома осталась «одна девушка», и не припомню, чтобы он как-то поощрял мои излияния, разве что порой хмыкал, одобрительно или пренебрежительно.

Он никогда не задавал вопросов и не рассказывал о себе, но была в его поведении какая-то спокойная сила, заставлявшая меня верить, что он никому не раскроет моих тайн, с каким бы неудовольствием он их ни выслушивал.

Колфилд никогда не ходил в церковь.