День, когда пала ночь

Он не только пришел в себя, но уперся взглядом ей в лицо и смотрел так, будто узрел водяного духа.

Унора тоже заметила и напряглась:

– Почтенный незнакомец. – Она, с чашкой в ладонях, встала между ним и дочерью. – Добро пожаловать. Ты в Верхнем храме Квирики, я его дева-служительница.

Неизвестный молчал.

– Горная болезнь… может помутить зрение. Ты меня видишь?

Думаи стало не по себе.

– Я хочу пить, – заговорил наконец.

Голос был низкий и грубый. Унора поднесла чашку к его губам.

– Голова у тебя будет пока совсем легкой, – предупредила она, пока солеходец пил, – и живот теснее обычного.

– Спасибо тебе. – Он утер рот. – Мне снилось, что боги призывают меня с этой горы, но, как видно, я слишком слаб, чтобы ответить на призыв.

– Не твоя слабость, а воля горы не допустила тебя выше.

– Ты добра.

Унора отошла убрать чашку, и больной перевел взгляд на Думаи.

– Кто это? – спросил он.

– Одна из певиц богов.

Думаи ждала, что Унора добавит подробностей, но та молча заваривала свежий имбирь.

– Прошу прощения, – обратился к Думаи незнакомец. – Твое лицо показалось мне знакомым.

Он протер глаза:

– Ты права, дева-служительница, это, должно быть, от горной болезни.

В коридоре скрипнули половицы.

– А вот и Канифа, – обрадовалась Унора. – Он принес тебе одежду.

Она снова обратилась к Думаи:

– Ты поможешь Тироту нарубить еще льда?

Думаи медленно встала, столкнулась в дверях с Канифой и пролетела мимо так, что он невольно оглянулся ей вслед.

– Что тебе снилось?

Думаи не открывала глаз. Она стояла коленями на циновке, распластав ладони по бедрам.

– Опять снилось, что лечу, – сказала она. – Над облаками. Я ждала, что опустится ночь.

– Что сядет солнце и взойдет луна?

– Нет. Там уже была ночь, хоть и безлунная. – Думаи попробовала объяснить по-другому: – Я ждала, когда звезды сойдут с небес. Откуда-то знала, что они должны сойти ко мне.

– Сошли?

– Нет.

Великая императрица кивнула. Она сидела на подколенной скамеечке, как часто сиживала в холодные месяцы.

Когда-то она, императрица Манаи, была проницательной и любимой – пока неведомая лекарям болезнь не сделала ее хрупкой и не спутала мысли. Когда немочь ее стала явной, ей ничего не оставалось, как отречься в пользу сына, удалившись на гору Ипьеда, чтобы занять пустовавший пост верховной служительницы Сейки.