День, когда пала ночь

Спуск бывал трудным, но ее всегда успокаивала веревка вокруг пояса.

«Все равно это опасно, – в первый же раз предупредил ее Канифа, завязывая тугой и сложный узел. – Может, один из нас и удержит другого в падении – а может, сорвется следом».

«Ну и пусть. Если падать, так вместе».

Закрепив ступню в снежном желваке, она ухватилась крепче и оглянулась на восток. Отсюда ей было видно темное пятнышко дворца за долиной Районти.

Повиснув на обрыве и переводя дыхание, она задумалась, добрался ли до города тот солеходец.

Из деревни известили, что он там проходил – задержался только поесть и отогреть руки и ноги, а смотрел так, будто по пятам за ним шел призрак.

Не призрак. Всего лишь Унора. Думаи необходимо было понять, зачем погналась за ним мать – ее осторожная, неспособная на ошибку мать, – не позаботившись даже капюшоном укрыться.

К восходу солнца они были на вершине, у подвешенной в прочной открытой башне Королевы Колоколов. Большую часть молитвенных гонгов отливали из бронзы во владениях Купоза на Муисиме, но сейчас перед ними было истинное чудо литейного мастерства.

Тяжелое деревянное било висело наготове, только качни.

На всем Сейки не было колоколов древнее и больше этого, но создавший его мастер не оставил ни клейма, ни метки. Плечи колокола украшали изображения звезд. Храмовые служители издавна заботились о колоколе – мыли, смазывали, отскребали ржавчину, просушивали после самых жестоких бурь. О назначении колокола говорила только опоясавшая его в самом узком месте надпись:

Я сдержу восставший пламень, пока не падет ночь.

Звонить в этот колокол запрещалось до случая, известного одной только верховной служительнице. За нарушение грозила смерть – редкость для Сейки, где почти все преступления карали изгнанием.

Думаи устроилась отдохнуть в башне.

Канифа, прежде чем напиться самому, протянул флягу ей.

– Я думал, ты сегодня не захочешь оставить Унору, – сказал он.

– С ней Осипа. – Думаи разглядывала далекий город, пряди волос выбились из-под капюшона.

 – Дело есть дело.

– Тот солеходец, верно, ума лишился, если ушел среди ночи.

– И гнаться за ним тоже было безумием, – устало отозвалась Думаи. – Вообрази, если бы я так поступила, Кан! Мать вышла бы из себя, и справедливо. Как, прожив здесь столько лет, она могла забыть правила?

Думаи подняла уютно греющуюся в перчатке правую руку и добавила:

– После этого.

У него дрогнули уголки губ. Бреясь утром, Канифа порезался, на подбородке осталась ранка.