Дневники: 1931–1935

А еще Жанен[437 - Некий Рене Жанен – сын французского генерала, который, по словам Пломера, «легко и с удовольствием вращался в социальной, интеллектуальной, дипломатической и коммерческой сферах в любой стране, где говорят на английском, французском, немецком или испанском языках».], который восхищается моими книгами и у которого есть друг, желающий их перевести; тонкокожий лягушонок, сплошные ужимки и морщины; торговец кофе; бывший дипломат, презирающий общество; рассказы о Коулфакс, о французском посольстве.

Как говорил герцог Вандом, «Que c'est mеlеe, mon monde!»[438 - В пер. с фр.: «Мой мир так перепутан!». Неизвестно, о каком именно герцоге идет речь.]. Разговоры, разговоры, разговоры. Холод; стакан зеленой воды; домой в постель. Уильям довольно напыщен, церемонен и внимателен.

Чай с Нессой, Джулианом и миссис Рамсей[439 - Леттис Рамсей (1898–1985) – британский фотограф, вдова Фрэнка Рамсея (см. 25 февраля 1932 г.

), любовница Джулиана (чья диссертация о Поупе была отклонена, однако он приступил к другой, с рабочим названием «Добро и все прочее»).]; Несса хочет, чтобы он бросил диссертацию; гордится сыном, что бы тот ни делал. Разговор о Кэррингтон; как долго мы будет говорить о ней? Споры о том, откуда взялось ружье. Рассказ Мэри о трех кроликах на лужайке.

24 марта, четверг.

Я не уверена, какое сегодня число, но знаю только, что сегодня четверг, завтра Страстная пятница, поэтому мы в Родмелле, а за окном прекраснейший весенний день, мягкий, с голубой дымкой в воздухе, разрываемой пением птиц.

Я рада быть живой, сожалею об умерших и не понимаю, почему Кэррингтон покончила с собой, положив конец всему этому. В Эшеме действительно строят огромные амбары слоновьего серого цвета, но я намерена представлять их греческими храмами; по словам Перси, там возведут 60 коттеджей, ну, поживем – увидим[440 - В 1930-е на Милл-лэйн в Родмелле была построена группа муниципальных зданий. ]. Пригород все прекраснее, дружелюбнее, очаровательнее, блистательнее; по-прежнему есть огромные просторы, где я могу погулять в одиночестве и проветрить мозги. Может, еще одна книга? Какая? Быть свободной и думать обо всем в одиночестве – благодать; нет нужды писать то, чего я не хочу, или тратить время на вторичное.