Дорога на Царьград

 – «А умеете сетовать, что три оки[20 - Ока – старая мера веса, 280 кг.] слишком много. Умеете…» Он погрозил мне пальцем и, приказав худощавому отвести коней в прохладное место, вошел во двор. Животом вперед, как маленький толстый павлин. Павлин с одним пером.

Я ничего не понял насчет соли. Худощавый завел коней во двор. В большие ворота, если так можно назвать две длинные жердины, которые он сбросил, чтобы кони прошли. Всадники ни о чем у меня не спрашивали, а называли «хозяином». Неудобно.

Они расселись рядом с поросенком, на травке, в прохладе.

Их пес – похоже, отпрыск графини борзой и обычного дворового пса – прошмыгнул раньше всех и суетливо обнюхивал двор, разыскивая блохастого, который между делом куда-то исчез.

Хотя я о доме, во дворе которого мы запекали поросенка, знал не больше гостей, мне все-таки пришлось разыгрывать роль хозяина. Я лебезил перед ними и извинялся за то, что мне нечем их угостить.

– Сгорит твой поросенок, – Атанацко переключил свое внимание с моей невесты на поросенка.

– Не спеши, хозяину не пристало бегать! – У Стойко с его выпендрежным юмором не было шансов оказаться в числе дорогих мне образов, хотя я сомневаюсь, чтобы это имело для него какое-то значение.

Когда мы расселись, гайдуки достали флягу с ракией – немного взбодриться, пока готовится поросенок. Как меня проняла ракия на голодный желудок! Я закрутился вместе с вертелом и радостно согласился, когда Атанацко предложил меня заменить.

– А село-то пустое, – наморщил губы Стойко.

Наивно подхватив тему, я выказал сильное удивление тому, что все люди куда-то подевались. Гайдуки опять переглянулись.

– И ты, конечно, не знаешь, куда они делись… – подал голос и гайдук с толстыми сросшимися бровями; позднее я узнал его фамилию – Маджаревич.

– Откуда мне знать. Мы только вчера сюда пришли… Встретили нас разбойники в лесу…

– Значит, ты не из этого села? – поймал меня на слове Стойко, снова загадочно улыбаясь остальным.

В моей голове вертел и дальше неспешно крутился. Решил, что было бы глупо пытаться объяснить им все наше путешествие, я довольствовался лишь тем, что охарактеризовал нас, как двух путников.

– Все ушли, а только вы остались!.. Вы – путники, а они путешествуют? Так выходит? – Все больше потешался Стойко.

Единственным человеком, которого, казалось, ничто не забавляло, был Маджаревич.