Дым и железо

Как солдаты в военной униформе армии Великой библиотеки ждут с каменными лицами в коридоре. Профессор читает ему текст, выбранный на свое усмотрение, по пути на экзекуцию. Может, даже прибудет священник, если Джесс попросит.

Однако потом в его разуме будто бы образовывалась пустота. Он не представлял, как архивариус отнимет его жизнь. Будет ли смерть тихой? За закрытыми дверями? Он будет застрелен в спину? Похоронен в безымянной могиле? Может, никто и никогда не узнает, что с ним произошло.

А может, Джесс все-таки окажется перед петлей, и ему придется подниматься на свою казнь по ступеням.

Если бы он мог представить себя шагающим на свою смерть без дрожи в ногах, то, возможно, действительно смог бы сделать это.

Джесс понимал, что ему стоит сконцентрироваться на мыслях о том, что будет говорить архивариусу в случае, если его все же вызовут, однако в этот самый момент смерть казалась такой близкой, что он почти мог к ней прикоснуться, да и, кроме того, куда проще было признать поражение, чем осмеливаться предвидеть успех.

Джесс никогда не был особо суеверным, однако воображать победу сейчас было равносильным тому, чтобы нарисовать мишень на своей спине. Нет причин оскорблять египетских богов. По крайней мере, так рано.

Джесс поднялся на ноги и прошелся по камере. Холодная, пустая, с решетками и плоской каменной полкой, которая притворялась кроватью. Туалет без прикрас, который не помешало бы почистить и едкий запах которого уже начинал въедаться в кожу.

«Если бы у меня было что почитать…» Эта мысль появилась без предупреждения, и Джесс ощутил ее словно личную трагедию.

Остаться без книги для него было самым худшим из всех наказаний. Он старался не думать о своей смерти, а думать о судьбе Морган, или профессора Вульфа, или кого-то еще было слишком страшно… Однако Джесс почти слышал сухой, язвительный голос профессора Вульфа, говорящий ему: «Если бы только у тебя были мозги под стать этому делу, Брайтвелл, ты бы не остался без книги».

Джесс улегся на каменную койку, закрыл глаза и попытался ясно представить первую страницу одной из своих самых любимых книг.

Ничего не пришло в голову. Лишь слова, разрозненные и перемешанные, которые отказывались образовывать хоть какой-то порядок. Уж лучше бы тогда он представил, как пишет письмо.

«Дорогая Морган, – подумал он. – Я заперт в темнице в серапеуме, и единственное, о чем я могу думать, это о том, что мне следовало поступить лучше по отношению к тебе и ко всем нам.