Мертвая сцена

Вот без меня она действительно была бы никто».

А вслух сказал:

– Гражданин следователь, а вот мне всегда казалось, что у нас все люди равны. И что в таких делах, как преступления, тем более никому не должны застить глаза чьи-то там звания и заслуги…

– Вы меня учить вздумали? – со злостью прошипело мне это должностное (но такое неумное) лицо. – И перестаньте-ка глумиться над нашими порядками. А не то…

– Что – еще и антисоветскую агитацию хотите мне пришить? – окончательно разозлился я.

– Носов, вы просто шут гороховый, – покачал головой следователь.

 – В общем, с вами все ясно, – махнул он на меня рукой. – Думаю, больше мы не увидимся.

Этого я совсем не ожидал.

– Как? – воскликнул я. – Что – следствие уже закончено?

– Приходится заканчивать, – развел руками следователь. – Из вас же ни одного толкового слова не вытянешь.

– И поэтому, значит, вы сами решили все вот это придумать? – бросил я гневный взгляд на свое, по-видимому, дело, лежавшее перед ним на столе.

– Мы здесь ничего не придумываем, – уже даже не повышая голоса, возразил следователь. – Основываемся только на фактах и показаниях. Ваши показания, как вы сами понимаете, в расчет принимать не приходится…

– А показания Лавандовой, значит, приходится? – выкрикнул я.

– А как же! – с еще более ледяным спокойствием ответил мне следователь. – Вы вообще знаете что-нибудь о том, как ведется следствие? Проводится сбор улик, опрашиваются свидетели…

– Улики могут подбросить, – тоже стараясь говорить спокойно, вставил я.

 – А свидетели могут врать.

– Могут, – неожиданно согласился следователь. – Но тут всегда возникает вопрос: зачем? Если Алла Лавандова, по-вашему, дает ложные показания, то какую выгоду она этим преследует?

Тут я призадумался. Словно и не ожидал, что мне – именно мне – придется отвечать на этот вопрос. Но ведь не на этого же горе-следопыта здесь рассчитывать.

– Этого я пока сам не понимаю, – с неохотой, но все-таки сознался я.

– Вот видите, – вновь возликовал следователь.

 – Не понимаете… Вернее сказать – вы просто даже не можете этого придумать. То есть того, зачем бы Алла Лавандова стала называть вас чужой фамилией.

– Хорошо, хорошо, – закивал я. – Мне вы не верите – ей верите. Но если кто-то еще опознает меня как Уткина, что вы тогда скажете?

– Смотря кто именно опознает, – вздохнул следователь и посмотрел на меня с таким видом, будто хотел сказать: «как вы мне надоели».