Избранные произведения. Том 3

После завтрака, подойдя к Галиму и положив ему на плечи свои большие, тяжёлые руки, Верещагин сказал беззлобно:

– Эх и остёр же у тебя глаз, парень! И потом – умеешь резать правду-матку в глаза. Хвалю!

– Так меня учили – говорить только правду, – сказал Урманов резко. Но, видимо, тут же раскаявшись в своём тоне, негромко добавил: – Поверьте, я не хотел вас оскорбить, товарищ главстаршина…

Верещагин миролюбиво кивнул, провёл пальцем по пуговицам Галима:

– Но слушай: я тебе тоже должен ответить…

В это время в отсек вошёл мичман Шалденко.

Он был старше Урманова лет на пять, не больше.

Верещагин и Урманов вскочили на ноги, приветствуя его.

– Садитесь, садитесь! – сказал Шалденко. – О чём разговор?

– Вот Урманов обвиняет меня в трусости, – объяснил совершенно серьёзно главстаршина.

– Да ну?.. – удивлённо протянул мичман, и на лице его под светлыми бровями выжидательно засветились большие серые глаза.

– «Вы, говорит, почему во время бомбёжки побледнели?»

– Ну, ну, дальше. Интересное замечание! – Шалденко оживился и искоса взглянул на смутившегося Галима.

– Сначала я обиделся за эти слова, – продолжал главстаршина. – Ещё бы!.. Обвинить Андрея Верещагина в трусости! За это я кого угодно могу отделать…

Галим нетерпеливо вскочил на ноги.

– Не трать сердце понапрасну, Урманов, – сказал Верещагин, положив на плечо краснофлотца свою большую руку, и, обращаясь к мичману, продолжал: – Но Урманов сказал это не для того, чтобы меня оскорбить… Он ещё не понимает, что люди бледнеют по разным причинам.

 – Главстаршина пристально посмотрел на Шалденко, как бы ища у него подтверждения своей мысли. – Верно, товарищ мичман?

Шалденко лукаво усмехнулся в соломенного цвета усы.

– Как будто верно.

– А неопытному новичку это невдомёк, – процедил Андрей сквозь зубы.

Урманов вспыхнул.

– А с чего же вы тогда побледнели? Не просто так ведь?

– Конечно, не просто.

– Не тяни, Андрей, небось видишь, как мучаешь человека, – примирительно заметил Шалденко.

– Да разве я тяну? Только понимать надо.

Я, возможно, действительно побледнел, не отрицаю, что Урманов это правильно говорит, только не из-за того, что смерти испугался, а… страшно умереть в самом начале войны… когда ещё ничего не успел сделать для родины. А она меня… подняла… ну… воспитала. Понятно или нет?

Ну, не знаю, как вам всё это объяснить. Если ты честный советский человек, тогда не стыдно, пусть даже и все волосы поседеют в такой беде, не то что побледнеешь.