Избранные произведения. Том 4

Возвращались так же неторопливо, беседуя уже несколько натянуто. Дидаров и Джагфар опять удалились. У них разговор шёл более оживлённый, Исрафил чему-то смеялся. Кажется, это единственный в компании по-настоящему весёлый и беззаботный человек. Гаухар раньше, подчиняясь каким-то смутным впечатлениям, недолюбливала его, но сегодня вроде бы примирилась с ним, – должно быть потому, что он всё же несколько выигрывал в сравнении со своей женой.

Гаухар первая вошла в дом и, как водится, пригласила гостей.

– Добро пожаловать.

Руки мыть вот здесь.

Через десять-пятнадцать минут они уже сидели за столом.

– Прошу вас, угощайтесь, – хлопотала Гаухар. – Вот яблоки, виноград, сливы. А вот редиска, огурцы, помидоры… Кому нравится, выжмите лимон в салат. Не стесняйтесь, пожалуйста. – При всём радушии Гаухар была недостаточно опытной хозяйкой. Закуски предлагала как-то вразброд, не в традиционной последовательности.

– А мы, с разрешения хозяина, сейчас попробуем божественные напитки, – говорил неунывающий Исрафил Дидаров.

 – Ого, да тут полный букет: и мускат «Чёрные глаза», и «Алиготэ», коньяк болгарский и армянский… А вот и беленькое отечественного производства! Кто чего желает, прошу вас…

Показав нарядные этикетки и расхвалив вина, Дидаров сперва налил женщинам, потом взял толстую бутылку, прищёлкнул языком, обратился к соседу, то и дело озабоченно поправлявшему очки:

– Пожалуй, с коньячка начнём, а? К водочке успеем вернуться. – Он рассмеялся. – Как говорится, перво-наперво бери, что мило душе.

С этого милого и начнём.

На неподвижном, холодном лице его молчаливого соседа мелькнуло подобие улыбки. После того как Дидаров провозгласил тост за здоровье и благополучие хозяев, мужчины дружно выпили; женщины чинно пригубили вино и отставили бокалы. И Дидаров, и важничающий гость не забыли, конечно, что им предстоит вести машины на обратном пути, но, по-видимому, были вполне уверены в себе.

Как бывает в начале застолья, мужчины уделяли внимание преимущественно своим жёнам – и выпить предлагали, и тарелки с закусками подносили.

Но после трёх-четырёх рюмок с усиленной настойчивостью принялись угощать, уже не отличая чужих от своих, при этом позволяли себе некоторую игривость. Словно очнувшись от какого-то полузабытья, все заговорили враз, перебивая друг друга; у всех зарумянились лица.

Больше всех неожиданно повеселел человек в очках, имя которого почему-то так и не было произнесено за столом. Его высокомерие и холодность оказались деланными.