Изгнанник. Каприз Олмейера

Он отважился покинуть свое укрытие. Пара молча подождала, пока он приблизится. Виллемс успел погрузиться в себя и принять мрачно-безразличный вид. Абдулла отступил от него на пару шагов. Бабалачи вопросительно взглянул на гостя.

– Мне пора, – сказал Абдулла. – Я буду ждать тебя напротив устья реки, туан Виллемс, до второго заката солнца. Следующее слово за тобой.

– Слово за мной, – подтвердил Виллемс.

Абдулла и Бабалачи вместе пересекли участок, оставив европейца у костра. Двое арабов, сопровождавших гостя, обогнали их и первыми вышли за калитку на освещенный внутренний двор, где тихо рокотали голоса.

– Все хорошо. Мы поговорили о многих вещах. Он согласен, – сказал араб.

– Когда? – жадно спросил Бабалачи.

– Послезавтра. Я многое пообещал и намерен сдержать слово.

– Ваша щедрость не знает предела, о благороднейший среди правоверных! Вы же не забудете почтенного слугу, пригласившего вас сюда? Разве я говорил неправду? Эта женщина сделала из его сердца люля-кебаб.

Одним движением руки Абдулла, как веером, отмахнулся от его слов и медленно, с нажимом произнес:

– Он должен оставаться в полной безопасности, понял? В полной безопасности, как среди своих, до тех пор, пока…

– Пока что? – шепотом спросил Бабалачи.

– Пока я не скажу. А что касается Омара… – Абдулла немного помедлил и до предела понизил голос: – Он очень стар.

– Хайя! Стар и хвор, – живо переменив тон на грустный, ответил Бабалачи.

– Омар хочет, чтобы я убил белого человека. Просил меня убить его, не сходя с места, – презрительно процедил Абдулла, делая шаг к калитке.

– Он нетерпелив, как любой, кто чует приближение смерти, – заметил Бабалачи, оправдывая старика.

– Омар будет жить у меня, пока… – продолжал Абдулла. – А-а, ладно. Главное, помни: белого никому не трогать.

– Он живет в тени вашего величия, – торжественно ответил Бабалачи. – Этого достаточно!

Коснувшись пальцами лба, Бабалачи пропустил гостя вперед.

Они возвратились во двор. При их появлении апатия немедленно улетучилась, все вновь ожили. Лакамба выступил навстречу, Бабалачи успокоил его уверенным кивком. Лакамба вымученно улыбнулся и, глядя с привычной неискоренимой угрюмостью из-под насупленных бровей на человека, кому намеревался оказать честь, спросил, не соизволит ли он разделить с ними трапезу или, может, отдохнуть.