Индийский ноктюрн

– Они были из Гоа, это все, что я знаю. Он был болен, – повторила она.

Призадумалась и тяжело вздохнула.

– Порой казалось, ему стало все безразлично. Включая меня. Единственное, что его еще как-то приободряло, были письма из Мадраса, но на следующий день он снова становился безразличен.

– Что за письма?

– Письма из Мадраса, – повторила она с наивностью, словно этой информации было вполне достаточно.

– Но от кого? – продолжал я настойчиво. – Кто ему писал?

– Этого я не знаю, – сказала она, – из какого-то общества.

Я не читала ни одного, он не показывал.

– Но он на них отвечал? – снова спросил я.

Вимала задумалась.

– Да, отвечал, думаю, что да, писал по многу часов.

– Умоляю вас, – сказал я, – напрягитесь, вспомните, что это было за общество?

– Понятия не имею, – ответила она, – думаю, какое-то научное, но точно не знаю, мистер. – Она опять замолчала, а потом говорит: – Он по натуре был добрый, хотел всем добра, но таким, как он, натурам выпадает злосчастная судьба.

Она сидела, сцепив руки, у нее были длинные, красивые пальцы. Потом взглянула на меня с каким-то облегчением, словно ей что-то вспомнилось.

– Theosophical Society, – сказала она и впервые за все время улыбнулась.

– Послушайте, – сказал я ей, – расскажите мне все по порядку, все, что помните, все, что можете рассказать.

Я принес ей еще бутылочку. Она выпила и стала говорить. Рассказ был длинный, многословный, с деталями и подробностями. Она мне рассказала все про их историю, про улицы Бомбея, про поездки на праздники в форт «Бассейн» и на остров Слонихи; о том, как они проводили время после полудня, лежа на траве в парке «Виктория-гарден», о том, как плавали на пляже Чаупатти под первыми муссонными дождями.

Я узнал, что Ксавье научился смеяться, и о том, что вызывало в нем смех; как ему нравились закаты над Оманским заливом, когда на заходе солнца они гуляли по берегу вдвоем. Эту историю она обильно сдобрила интимными подробностями. Ведь это была история любви.

– Ксавье много писал, знаете? – рассказывала она. – Но в один прекрасный день сжег все написанное. Прямо здесь, в этой гостинице, взял медный таз и в нем все сжег.

– Почему? – спросил я.

– Он был болен, – сказала она, – таким натурам, как он, выпадает злосчастная судьба.

Когда Вимала ушла, ночь, должно быть, подходила к концу. Я не смотрел на часы. Задернул шторы на окне и нырнул в кровать. Перед тем как уснуть, я услышал долетевший издали крик.