Нерон. Родовое проклятие

Триумф был для них способом убежать от безотрадной повседневности; напоминанием о том, что Рим правит миром, пусть даже они сами не правят ничем. Он был своеобразным побегом даже для самого правителя: в этот день он мог забыть о том, что его человеческие возможности далеко не безграничны.

XII

А моя повседневная жизнь и после триумфа ощущалась как настоящее приключение. Я с нетерпением ждал тренировок с Аполлонием – и во многом потому, что организовал их втайне от других, и это никак не было связано с превращением в благородного римлянина.

Скорее наоборот: борцовские стойки, приемы и захваты приближали меня к Греции, к земле богов и полубогов. Бег сближал меня с теми, кто соревновался в Олимпии и Дельфах. Замерить скорость забега по его окончании не представлялось возможным, поэтому каждый был как первый, и так до бесконечности. Я бегал быстрее большинства моих ровесников и, пересекая финишную черту первым, неизменно получал огромное удовольствие. Да, больше всего мне нравилось побеждать. На тренировках по прыжкам в длину Аполлоний научил меня перемещать собственный вес и направлять – то есть устремлять – тело как можно дальше. Я не обладал этим умением от природы, но, проявив упорство и терпение, со временем смог им овладеть.

Никто на площадках для тренировок не знал, кто я такой. Я назвался Марком и взял фамилию, которая никак не была связана с кем-то из важных римлян. Мне нравилась свобода, нравилось быть неузнанным, быть никем. Думаю, все дети хотят такой свободы.

Но это не значит, что она всегда будет их устраивать.

Аполлонию было сорок лет, а в Риме он жил с тридцати. Приехал из окрестностей Афин; последние состязания, в которых участвовал, проходили в Немее, и тогда ему было лет двадцать пять. Он состязался в забегах на стадий[12 - Стадий – единица измерения расстояний в древних системах мер многих народов; греческий стадий равен 178 м, олимпийский стадий – 192 м.] и на двойной стадий и в обоих победил.

– Это был самый волнующий день в моей жизни. Оглядываясь назад, могу с уверенностью сказать, что в тот день я достиг высочайшего предела своих возможностей. Очень немногие могут это утверждать. Я помню имена всех участников того состязания; помню, где они были на старте и на середине дистанции… – Аполлоний вздохнул, как будто ему стало неловко. – Это помнит любой атлет. На каком-то отрезке дистанция словно размыта, на других ты все видишь очень четко.