Огнем и мечом

Наверное, это дело не доверят никому другому.

– Пошли, милосердый Боже, святую войну во славу христианства и нашего народа! – сказал Лонгин, подняв вверх глаза и руки, – мне же, грешному, дозволь выполнить мой обет и найти утешение или же славную смерть!

– Так вы дали обет?

– Такому достойному рыцарю я открою все тайны души моей, хоть это мне и трудно; но раз вы так охотно слушаете, то я вам все расскажу. Вы знаете, что мой родовой герб «Сорвиголова» происходит от предка моего Стовейко-Тюдбипенты, который, будучи под Грюнвальдом, увидел трех рыцарей в монашеских капюшонах, ехавших в ряд, и всем трем отрубил сразу головы, в старых летописях с большой похвалой говорится об этом славном подвиге моего предка.

– У вашего предка, видно, рука была не легче вашей, недаром прозвали его Сорвиголовою.

– За этот подвиг король дал ему герб, в котором находятся три козьи головы на серебряном фоне, в память об этих рыцарях, так как головы эти были изображены на их щитах. Герб вместе с этим мечом предок мой Стовейко-Подбипента передал своим потомкам, завещая им поддерживать честь его рода и меча.

– Что и говорить, вы знатного рода!

Логнин опять тяжело вздохнул и продолжал:

– Будучи последним в роде, я дал обет Пресвятой Богородице жить в целомудрии и не жениться до тех пор, пока, по примеру моего предка Стовейки-Подбипенты, я не срублю вот этим самым мечом трех голов одним ударом. Милосердный Боже! Ты видишь, я сделал все, что было в моей власти: и целомудрие сохранил, и велел замолкнуть чувствительному сердцу, и дрался на войне, но мне не удалось исполнить свой обет.

– Так и не срубили трех голов? – спросил поручик, усмехаясь про себя.

– Нет, не удалось! Не посчастливилось! По две сразу бывало, а – три – никогда Ведь нельзя же было просить врагов, чтобы они сами становились по три в ряд. Один Бог видит мою печаль; есть у меня и сила, и богатство, но молодость уже проходит. Мне скоро стукнет сорок пять лет… Сердце просит любви, род мой гибнет, а трех голов все нет как нет! И какой я Сорвиголова, одно только посмешище для людей, как говорил Заглоба! Но все это я переношу терпеливо.

Литвин снова начал жалобно вздыхать, так что даже и лошадь его зафыркала и захрапела, очевидно, из сочувствия к своему господину.

– Одно могу только сказать, – ответил Скшетуский, – что если вам не посчастливится и на службе у князя Иеремии, то, вероятно, уже нигде.

– Дай Бог! Я потому и еду искать счастья на службе у князя, – возразил Лонгин.