Огнем и мечом

Это был человек зрелых лет, бледный и худой, с изнуренным и печальным лицом, напоминающим собою лики византийских святых На плечи ему падали длинные волосы, поседевшие преждевременно от несчастья и страданий, а вместо глаз у него были две красные впадины; в руках он держал медный крест, которым осенил комнату и всех присутствующих.

– Во имя Отца и Сына, во имя Спасителя и Пресвятой Богородицы! – сказал он. – Если вы апостолы и принесли добрые вести, то будьте благословенны в христианском доме. Аминь!

– Простите, господа, – пробормотала княгиня, – он помешан.

– В апостольских посланиях сказано, – продолжал Василий, осеняя по-прежнему крестом: – «Кто прольет кровь за веру, спасен будет; кто падет за мирские блага, за добычу – будет осужден…» Помолимся! Горе вам, братья, горе и мне, ибо мы вели войну ради добычи! Боже, буде милостив к нам грешным, буде милостив! А вы, мужи, прибывшие издалека, какие вести несете вы? Апостолы ли вы?

Он умолк и, казалось, ожидал ответа. Скшетуский после минутного молчания ответил:

– Далеко нам до такого высокого призвания.

– Тогда будете спасены, – сказал слепец, – но час избавления для нас еще не настал… Горе вам, братья! Горе мне!

Он почти со стоном произнес последние слова, и на лице его отразилось такое отчаяние, что гости растерялись. Елена усадила его и, выбежав в соседнюю комнату, вернулась через минуту с лютней. В комнате раздались тихие звуки, под аккомпанемент которых княжна запела духовный гимн:

«И днем и ночью молю Тебя, Боже!

Умерь мои муки и горькие слезы,

Будь мне отцом милосердным!

Услышь мою просьбу!»

Слепой откинул назад голову и прислушивался к словам песни, которые действовали на него, как животворный бальзам; с лица его постепенно исчезло выражение муки и ужаса; наконец голова его совсем опустилась на грудь и он впал в полусон, в полуонемение.

– Лишь бы не прерывать пения, так он совсем успокоится и заснет, – тихо сказала княгиня. – Он помешан на апостолах и, как только приедет кто-нибудь, сейчас спрашивает: не апостолы ли?

Елена между тем продолжала петь; ее нежный голос звучал все сильней и сильней, и с этой лютней в руках, с этими поднятыми кверху глазами она была так хороша, что поручик не мог оторвать от нее глаз.

– Довольно уж! Теперь он не скоро проснется, а пока – прошу вас, господа, поужинать.