Огнем и мечом

Говорю вам это потому, что при вашем чувствительном и жаждущем любви сердце вы хорошо поймете мои страдания.

Тут и Лонгин принялся жалобно вздыхать, очевидно, желая показать, что ему понятны муки любви, а через минуту спросил:

– Может быть, вы тоже дали обет целомудрия?

– О, нет! Если бы все давали такие обеты, то скоро погиб бы весь род человеческий.

Дальнейший разговор их был прерван приходом слуги. Это был старый татарин с быстрыми черными глазами и сморщенным, как сушеное яблоко, лицом. Он бросил на Скшетуского многозначительный взгляд и спросил:

– Не нужно ли чего вашей милости? Может, по кубку меду на сон грядущий?

– Не надо.

Татарин, подойдя к Скшетускому. прошептал:

– Княжна мне велела что-то передать вам.

– А! – радостно воскликнул поручик. – Можешь говорить при нем: у меня от него нет секретов.

Татарин достал из рукава кусок ленты.

– Княжна велела передать вам эту ленту и сказать, что она любит вас всею душою.

Поручик схватил ленту и с восторгом начал целовать ее и прижимать к груди, а потом, немного успокоившись, спросил:

– Что она велела сказать?

– Что любит вас всей душой.

– Вот тебе талер за эту весть, Так она сказала, что любит меня?

– Да.

– На же тебе еще талер. Благослови ее, Боже! Она и мне милее всего на свете Скажи ей… Нет, подожди: я сам напишу ей, принеси мне только чернил, перо и бумаги.

– Чего? – спросил татарин.

– Чернил, перо и бумаги.

– Этого у нас в доме нет. При князе Василии было, потом, когда молодые князья учились писать у монаха, – только это уж было давно.

Скшетуский щелкнул пальцами.

– Господин Подбипента, нет ли у вас пера и чернил? Лонгин развел руками и поднял глаза вверх.

– Тьфу, черт возьми! – воскликнул поручик, – вот досада! Татарин тем временем уселся на корточки перед огнем.

– Зачем писать, – сказал он, мешая уголья, – барышня уже спит; а то, что ваша милость хотели писать ей, можно и завтра сказать.

– Если так, то это совсем другое дело. Ты, как я вижу, верный слуга княжны.

– Хо-хо! Вот уже четырнадцать лет, как князь Василий взял меня в плен, и с тех пор я верно служил ему. В ту ночь, когда он навсегда уезжал отсюда и оставлял своего ребенка Константину, он сказал мне: «Чеглы, не отходи от девочки и береги ее как зеницу ока».

– Ты так и делаешь?

– Так и делаю, и смотрю.

– Скажи, как живется княжне?

– Злое замышляют против нее! Ее хотят отдать Богуну, этому псу проклятому.