Очаровательный повеса

– Разве? – Его голос был суров. Как смеет эта чертова аристократка судить его? – Но вы ведь никогда не нуждались в деньгах, и брат обеспечивает вас раньше, чем вы успеваете об этом подумать. Что вы можете знать о том, до какого отчаяния может довести отсутствие денег?

Она какое-то время смотрела на него молча, потом тихо спросила:

– А что вы знаете об этом?

– Я знаю, что меня оценивают по количеству денег. У меня нет имени, нет титула, нет таланта – я лишь могу организовать работу в театре.

Как еще меня можно судить, кроме как по весу кошелька? – Аса подался вперед, позабыв про позу, которую она просила его принять, и продолжил зло, напористо: – И я точно знаю, что было время, когда, появись передо мной дьявол, я бы не задумываясь продал ему душу за тысячу фунтов и пару бриллиантовых пряжек для моих туфель. – Его губы скривились, он снова рухнул на диван и отвернулся. – Так что не надо читать мне лекций о моей любви к деньгам.

Последовала пауза, и в тишине комнаты Аса услышал, как она порывисто вздохнула.

– Кто судил вас по отсутствию денег?

Перед глазами возникло и исчезло прелестное вероломное лицо, но это было очень давно, десять лет назад, и он заставил себя забыть имя обманщицы. Аса с циничной усмешкой посмотрел Эве прямо в глаза и ответил вопросом на вопрос:

– А кто нет?

– Я, например, – ответила она просто, задумчиво глядя на него.

– Разве? – прошептал он злобно. Нет, он мог вытерпеть вежливую ложь, но почему-то не желал слышать обман от нее.

 – Я бы не сидел в этой комнате с вами, если бы вы не взяли под свой контроль расход денег вашего брата.

Она не отступила.

– Да, я контролирую финансы, но ведь не вас. И, думаю, мистер Харт, в любом случае: будь у вас все деньги мира или сиди вы без единого пенни в грязи – вы все равно не привлекли бы мое внимание.

Аса не сразу осознал сказанное, но когда до него дошел смысл ее слов, откинулся на спинку дивана и от души расхохотался.

Да, это она, гарпия, которую он едва начал узнавать. Прошло несколько секунд, прежде чем он сумел взять себя в руки, и когда ему это удалось, вытер слезы и сказал:

– Будь я проклят, мисс Динвуди, но мне куда больше нравится ваш острый язычок, чем бесконечные потоки сладкой лжи, что льются из прелестных уст.

Он подумал, что она может оскорбиться на его прямоту, но, подняв глаза, увидел на ее лице довольную улыбку, которая, впрочем, быстро исчезла.