Полубрат

Она видела, что все двери приоткрыты на цепочку, и наверняка из-за каждой кто-то следил за ней, но это Пра не смущало, она не из тех, кто предпочел бы тихохонько шмыгнуть наверх, нет, она грохала палкой по перилам, извещая о своем приближении, и двери бесшумно захлопывались за ее спиной.

Ветер она услышала, едва ступив на чердак, точно дом и двор тихо свистели. Она пошла вдоль по коридору мимо чуланчиков. Валяется опрокинутая коляска, по полу рассыпаны лежавшие в ней дрова, лыжная резинка цветов норвежского флага, бутылка коричневого стекла откатилась в сторону.

Пра остановилась перед сушилкой. Их корзина стояла посреди помещения, под провисшими веревками, на которых все еще болтался шерстяной носок. Под потолком на балке сидел голубь. Старуха с помощью шеста, лежавшего здесь же для таких надобностей, открыла люк в крыше и громко трижды топнула, но голубь не шелохнулся. Она попробовала согнать его палкой – без пользы, голубь сидел как сидел, возможно, он был мертвый. Пра замерзла, кинула носок в корзину, подхватила ее, но тут же поставила обратно. Потому что на широких досках, покрытых тонким слоем пыли, она увидела следы ног больше миниатюрных Вериных. Потом она заметила кое-что еще. Среди одежды в корзине валялась пуговица, блестящая пуговица, явно не их. Она взяла ее в руку. Пуговица на черной нитяной ножке. Ее обронили здесь. На чердаке кто-то побывал, от его куртки оторвали пуговицу. Старуха положила пуговицу в карман халата, закинула за плечо палку, оттащила корзину в квартиру и отсюда немедля позвонила доктору Шульцу из Бишлета, он несколько раз пользовал Веру в детстве, когда она заболевала и плакала сутки кряду, тогда появлялся доктор Шульц из Бишлета и прописывал свежий воздух, свое излюбленное универсальное лекарство, которого в долине Нурмарка, кою он аттестовал как «аптеку», благо на своих двоих исследовал ее вдоль и поперек, было в избытке, свежий воздух отпускался здесь и в жару, и в стужу, притом совершенно бесплатно. Поэтому Пра с большой неохотой заставила себя набрать его номер, но кого еще ей было позвать, а когда Шульц наконец поднял трубку, голос звучал озабоченно и нетерпеливо.