Полубрат

Етить, говорил он, имя и то мне дал какой-то сраный шофер посреди гребаного перекрестка. Мне кажется, ему нравилось это озвучивать, потому что, сказав так, он всегда начинал улыбаться, пусть нешироко, издавал короткий смешок и быстро проводил рукой по лицу, словно краснея, хотя слушателей было всего-навсего один какой-то я.

(имя)

Вера просыпается. Возле нее сидят Болетта и Пра. За ними ширма. По ту сторону ее медленно двигаются тени. Она слышит тихие голоса и вдруг детский крик. «Где он?» – спрашивает Вера.

Пра осторожно промакивает ее потный лоб. «Им занимаются». Вера садится. «Что-то не так? С ним что-то не в порядке? Скажи правду!» Пра мягко укладывает ее назад на подушку. «Все в полном порядке, Вера. Он здоровый, нормальный мальчик, кричит громче всех. Ты помнишь, какое мирное имя дал ему таксист?» Вера переводит на нее взгляд, на лице мелькает улыбка. «Фред», – шепчет она. «Фред разговорил тебя», – произносит Пра, оборачиваясь к доселе молчащей Болетте, которая теперь наклоняется и берет дочь за руку. «Вера, им надо кое-что знать», – говорит она. «Мам, я хочу его видеть!» – «Сейчас ты его получишь. Но сперва они зададут тебе вопрос. Кто его отец?» Вера закрывает глаза. Лицо каменеет. «Не знаю», – говорит она. «Ты его не видела?» Старуха прикладывает палец к губам. «Надо тише говорить. Кругом уши». За ширмой стоят тени. Вера плачет. «Он напал сзади, – шепчет она. – Я видела только его руки». Болетта подается вперед. «В те дни по чердакам пряталась куча народу. Он что-нибудь сказал?» Вера качает головой. «Он молчал. Но у него нет пальца на руке». Она смеется. «Да, пальца на руке не хватало! – повторяет, отсмеявшись. – Девятипалый он, вот!» Тени переминаются, потом вздрагивают и отходят от ширмы. Болетта закрывает ей рот рукой, Пра опускает голову. «Вера, прости нас! Прости нас, Вера!»

А Фред лежит вместе с другими новорожденными – дети мира, белая кость, как на заказ красавцы и баловни судьбы, не нюхавшие войны, они будут расти, не зная нужды, и зажрутся, что аж мозги набекрень, вследствие чего они сперва покроют презрением потребительство, взамен которого прельстятся играми в бедность и опрощение, чтобы позже добрать упущенное в тройном размере на шведском столе бюргерской сытой жизни.

Фред спит так беспокойно, будто его, двухдневного, уже донимают кошмары, а бодрствуя, он вопит пронзительнее всех, он сжимает кулачки, как красные шары, его еще ни разу не приложили к материнской груди, а поят подогретым молочком из бутылочки.