Полубрат

Когда его вопли заводят остальных детей и они начинают вторить ему столь же оглушительно, его выносят в другую комнату полежать одного, и Фред стихает, замолкает, он не закрывает глаз, а таращит их, словно уже приступив к изучению одиночества, написанного ему, наверно, на роду, но на котором он в конце концов остановит и свой осознанный выбор.

Когда ширму расставляют в следующий раз, перед Вериной кроватью собираются трое мужчин. Двое – врачи, а третий в черном костюме и с папкой под мышкой. Они становятся кругом. «Я хочу увидеть своего ребенка, – говорит Вера.

 – Пожалуйста!» Один из врачей берет стул и присаживается к кровати. «Твоя мама говорит, что ты подверглась изнасилованию». Вера отворачивается, но они со всех сторон. «И ты не знаешь, кто отец ребенка, – продолжает второй. – Это мог быть норвежец. Или немец. Ты этого не знаешь. И отца у ребенка нет». Они ведут речь неспешно и дружелюбно. Мужчина в темном костюме достает бланк. «Дело было закрыто. В связи с недостатком доказательной базы. Обращение в полицию последовало четыре месяца спустя». Доктора замолкают. Тот, что сидит, берет Верину руку. «Как ты себя чувствуешь?» – спрашивает он. «Я хочу видеть Фреда. Вы можете его принести?» – шепчет она. Доктор улыбается: «Ты уже имя придумала?» Вера кивает. «Я хочу поговорить с доктором Шульцем», – просит она. «Доктора Шульца нет. Он пропал без вести во время лыжного похода». Врач выпускает ее руку и смотрит в потолок. «Она пережила глубокий психоз и девять месяцев молчала». Сестра двигает ширму, и на миг Вера видит в кровати у окна фру Арнесен, под спину подоткнута пышная подушка, у груди ребенок, господин Арнесен замер со шляпой в одной руке и букетом в другой, они впиваются в нее глазами, все происходит без звука и без движения, затем ширма возвращается на место, тени растворяются в свете и исчезают. «Почему я не могу понянчить Фреда?!» – плачет Вера. Мужчина в темном садится. «Ты должна понимать: все, что мы делаем, мы делаем для твоего же блага. И соответственно, блага ребенка. Потому что благо ребенка превыше всего, правда?» Он кладет бланк на столик рядом со стаканом воды. «И здесь, в Осло, и в других частях страны есть много прекрасных семей. Наверно, это самое разумное». – «Что?» – шепчет Вера. «Что лучше, наверно, определить мальчика куда-нибудь подальше. Это самое правильное».

Тут в очередной раз дергают ширму так резко, что она опрокидывается. Это Пра. Она вне себя, она шипит негромко: «Нас три женщины, вместе нам сто тридцать один год.