Полубрат

Что-то в нежных словах матери перепугало его, теперь в душе скребет неприкаянность, невыносимое беспокойство. Он слышит, что мать плачет в комнате, собака скулит под дверью, отец стучит кулаком по столу. Утром Арнольд различает тяжелые шлепки весел, ритмичные крики рулевых и псалом, перекрывающий бурю и заглушающий плеск прибоя: Бог есть Бог, хоть вся земля пустыня.

Арнольд не может удержаться. Он встает. Воскресает к жизни поглядеть в темное окно. К пристани идет баркас, гребцы взмахивают веслами в круге белого моря, а на носу стоит, воздев руки, могучая фигура, похожая на огромную скалу, на черный парус, это сам пастор, и он поет Бог есть Бог, хоть люди все мертвы.

У Арнольда душа отлетает в пятки, и он вопит: «Жирный едет! Жирный!»

Тогда из тени выходит Эверт, хватает Арнольда и отвешивает ему оплеуху, пощечину, которая жжет и щеку сына, и ладонь отца, ведь он ударил сына в гневливом восторге, в оторопи и ужасе, чья-то чужая воля направляла в эту минуту его руку, а он сам смотрит на сына, который замер на кровати как громом пораженный, мягко, почти сконфуженно.

«Дурак! Он не жирный, он пастор!» Затем Эверт хватает обомлевшую Аврору и бегом тянет за собой на пристань – встретить пастора да побыстрей спровадить его назад: Арнольд ожил, заговорил, пастор никому не нужен. «Парень поднялся! – кричит Эверт всем. – Уезжайте, пока не поздно!» Но пастор уже на пристани, он кладет руки на плечи дрожащего Эверта и говорит: «Ну, ну, сын мой. С чудом исцеленным мальчиком я непременно должен поговорить сам».

Когда пастор напрашивается в дом, отказать ему не может никто. И вот уже весь остров направляется к дому Нильсенов. Мужики побросали инструменты, бабы кинули мокнуть стирку, а ребятня счастлива опоздать на первый урок к Холсту, тем более он сам, запыхавшийся, замыкает собой растянутую, снедаемую ожиданием процессию, превратившую обычное октябрьское утро в церковный ход.

Арнольд видит их в окно. Он видит укрупняющиеся лица, красный подбородок пастора в обрамлении черной бороды, беспокойные руки родителей, быструю ухмылку этого Кручины, мокрую шляпу на жидких волосенках учителя Холста, все идут, подавшись вперед, будто их толкают в спину, и Арнольд сразу и окончательно понимает, что его догнали и обложили, он было потерялся, но теперь Арнольд Нильсен найден, и с этой минуты начинается его вторая жизнь.

Он укладывается, зажмуривается и слышит, как пастор шепчет на крыльце: «Я буду говорить с мальчиком наедине».