После солнца

С двух сторон не было мебели, но одну стену покрывала пестрая паутина упаковок: пакеты из-под конфет и чипсов, упаковки от завтрака, бумага и пластик от леденцов, жвачек, закусок и безалкогольных напитков. Ни одного из этих брендов я не знал, как будто они принадлежали параллельному миру, где каждый продукт немного отличается от аналогичного продукта в нашем мире, чтобы мы могли распознать его – например, плитку шоколада, – но в то же время почувствовали, что этого слова на самом деле недостаточно, потому что мы точно видим предмет впервые и он сияет, стена сияет цветами, которых я никогда раньше не видел.

«Сувениры», – сказал Алвин (так его звали), вешая пиджак на спинку стула. Я повторил за ним. Алвин сел на кровать и снял ботинки, я тоже. «Жарко здесь», – сказал он, снимая носки и кладя их на батарею. Зимой ноги источают тяжелый, сладкий запах. Комната была около двадцати квадратных метров, очень равносторонней и так скудно обставленной, что в ней улавливалось любое движение. Я поднял глаза и увидел небольшую металлическую бутылку с мягким пластиковым носиком для питья. Невидимой нитью она была пришита к ткани, которая сшивала все упаковки в пестрое покрывало на стене. Матовый безличный предмет – бутылка нейтрального синего цвета с белыми волнистыми полосами, предназначенная для хранения и потребления безалкогольного напитка под названием «Покари свит», – сиял перед моими глазами яростно возбуждающим блеском. Я моргнул и внезапно почувствовал себя измученным, точно после болезни. «Я хочу вздремнуть, если вы не против». – «Чувствуйте себя как дома», – сказал Алвин. Я увидел страшный сон: мне отвешивала пощечины парящая рука, а тело исчезало у ее локтя в белом тумане или дыме – и проснулся от звука воды. Алвин принимал душ. Занавеска прилипла к его ногам, тонким и хрупким, и крохотным, по-куриному выпирающим бедрам. «Пусть только не ждет чего-то взамен», – подумал я, и только потом меня осенило, что он просто делает то, что и прежде, до моего появления. Это подействовало на меня успокаивающе, непринужденная нагота как бы говорила: «Я не боюсь тебя», и мне тоже не нужно было бояться. Пахло эвкалиптом. Алвин молчал, и догадаться, где он, можно было только по звуку воды, бьющейся о тело и каплями осыпающейся на пол. Когда он выходил из душа, я из вежливости отвернулся и притворился спящим, а потом, через десять минут, зевнул и сказал: «Хорошо немного вздремнуть». – «Сходи в душ. Если хочешь», – сказал он, и я сходил.