Пираты медного века

Он замолчал – как еще раньше замолчали женщины, которые поняли, что из семерых ушедших в море вернулось четверо, и именно их мужей среди них не было.

– Они кричали, – проговорил Лирм негромко, и стоявшие вокруг подались ближе, чтобы слышать, по толпе пробежали шепотки, – мы слышали, как кричали, и не знали, чего ждать. Потом мы увидели. Гач бежал к нам, по тропе сверху. Он хромал, а потом камень ударил его в плечо, и он упал. Поднялся и бежал снова. Эти люди показались за ним. Мы бросились навстречу, я достал нож, Мегбе хватил камень.

И тогда увидели их. Четверо, у одного была праща, потом показались еще и еще. Мы дотащили Гача до берега и столкнули ладью в воду. Они гнались за нами по берегу, и метали камни. Мы ушли от них.

– Почему люди, что живут на дальних островах, стали так злы? – выкрикнула какая-то женщина, – раньше наши приплывали на мену с ними и…

– Это были не люди с дальних островов, – Лирм повысил голос, – они говорили на языке народа Невидимой матери. На нашем языке. Я слышал, как один из них выкрикивал, раскручивая пращу: «Мавар получит вашу кровь, помет Кумши Дагра!».

И шепот пробежал по толпе – старшие еще помнили эти злобные слова, которыми называли Невидимую матерь отверженные.

Чажре отошла от собравшихся на площади раньше других. Сейчас с Лирмом все равно не поговорить наедине, но его рассказ был для неё слишком ясен. Сейчас надо только понять, какие чувства вызвал он у сородичей – страх или гнев. И удастся ли страх превратить в гнев?

Когда она слушала, как Лирм рассказывал про встречу с людьми, про их крики, что-то словно сжимало её нутро, и вновь перед глазами вставали те дни.

Залитая кровью площадка, несколько неубранных тел. И море, с уходящими вдаль ладьями.

Думая так, она медленно переступала через черепки и кости – обычаи Стены требовали оставлять весь мусор и отходы снаружи, но нарушались они постоянно, особенно ночью. И свет, проливающийся поутру на проемы между жилищами, как правило, поднимал от земли пары зловония.

Жилище Мисноб приютилось у самого края, упирающееся в угол стены, и, конечно, сейчас она должна быть у себя.

Несмотря на молодость, она редко работает в поле – все уже привыкли, что выходит эта женщина только тогда, когда сама согласна. Ей прощали все это – даже Старшие матери, быть одной из которых она отказалась. Потому что, когда у них где-то болело или гноилась рана, шли они все равно к ней – женщине с шишкой на лбу, знавшей, как облегчить боль и унять кровь.