Родная страна

Звук, как живой, плавал вверх и вниз в моей груди, перекатывался в голове, наполняя меня спокойствием. Именно его, этого звука, мне и не хватало. Мой голос переплетался с другими, с голосом Энджи, и мне казалось, что я вливаюсь малой частичкой в единый всеохватный разум.

Из забытья меня вывела резкая боль в ноге. Та самая дама, стоя ко мне спиной и обводя камерой бушующее пламя и бескрайнюю толпу, нечаянно наступила мне на бедро. Я раздраженно поднял глаза, с языка была готова сорваться резкая отповедь – и вдруг, приглядевшись, я словно окаменел.

Ее лицо было мне знакомо. Я никогда не смогу его забыть.

Эту даму звали Кэрри Джонстон. Еще не зная ее имени, я прозвал ее Стриженой. В последний раз мы виделись наяву в тот страшный день, когда она велела привязать меня к доске, я лежал головой вниз, и солдат, ненамного старше меня, лил мне воду на лицо. Эта пытка называлась ватербордингом и считалась имитацией казни.

Много лет это лицо преследовало меня в кошмарах, выплывало из темной глубины моих сновидений, чтобы снова и снова терзать меня, разрывать грудную клетку острыми звериными зубами, душить, натягивая на лицо плотный мешок, задавать бесконечные вопросы, на которые я не мог ответить, и жестоко бить за то, что не отвечаю.

Закрытый военный трибунал снял с нее обвинения во всякой незаконной деятельности, и ее перевели в Ирак заниматься свертыванием передовой военной базы в Тикрите. Я поставил на компьютер программу отслеживания, которая предупреждала бы меня о любом упоминании имени Кэрри Джонстон в новостях, но ни одного сообщения так и не поступило.

Она словно сквозь землю провалилась.

И сейчас, увидев ее, я словно провалился в один из своих кошмаров, тех парализующих снов, когда руки и ноги перестают слушаться. Хотелось вскочить, завопить, закричать, но я только и мог что сидеть с колотящимся сердцем. Кровь оглушительно стучала в ушах, перекрывая любые другие звуки, даже всепоглощающий «Оммммммм».

А Джонстон меня даже не заметила. Весь ее вид выражал высокомерное презрение к жалким людишкам под ногами.

Когда все вокруг, кто тихо, кто громко, просили ее отойти, на ее гладком лице не дрогнул ни один мускул. Она сдвинулась мимо меня еще на шаг, и я уставился ей в спину, туго обтянутую армейским кителем, напряженную, будто свернувшаяся кольцами змея, готовая к броску. Волосы были спрятаны под вязаной шапочкой такого же блеклого, линялого цвета, что и ее военный мундир, что и окружающая безжизненная пустыня.