Следующий год в Гаване

Моя бабушка могла быть очень разной в зависимости от того, какие у вас с ней были отношения. Для меня она всю жизнь была олицетворением любви, а для многих – дамой, которая управляла общиной кубинцев в Майами твердой рукой, усыпанной драгоценными камнями.

Конечно, ее семья после революции тоже очень пострадала. Бабушка рассказывала мне истории о том, как им пришлось приспосабливаться к совершенно новому образу жизни в Соединенных Штатах, как они оплакивали жизнь, которую им пришлось оставить на Кубе.

Однако…

Моему прадеду потребовались годы, чтобы вернуть себе тот уровень жизни, которого он лишился из-за революции. Однажды он купил одно из самых больших поместий в Палм-Бич, чтобы показать всему миру, что даже коммунизм не может уничтожить семью Перес.

– А бабушка уже легла спать? – слышу я вопрос Луиса, который переступил порог кухни, держа в руках грязную посуду.

– Нет, она на минутку ушла в свою комнату.

Он ставит тарелки на крошечную стойку. Губы его плотно сжаты, а глаза кажутся уставшими.

– Ей нужно отдыхать. Но попробуй сказать ей об этом. Она позволяет нам помогать немного, но все равно работает больше, чем следовало бы в ее возрасте.

Луис моет посуду, стоя спиной ко мне, а я подхожу к раковине, беру одну из тряпок и вытираю те тарелки, что он уже помыл. Он бросает на меня любопытный взгляд, но ничего не говорит. Мои руки дрожат, когда я вытираю тарелку салфеткой.

Эта посуда – настоящая сборная солянка.

Некоторые из тарелок с элегантными клеймами на донышках явно когда-то являлись частью дорогих сервизов. Другие – простые и дешевые. Луис обращается со всеми одинаково, его мыльные пальцы методично протирают их тряпкой. Ногти у него аккуратно подстрижены, пальцы тонкие, кольца он не носит.

Интересно, как давно они женаты?

Я чувствую потребность нарушить тишину.

– Ты прекрасно играешь.

Он не отвечает.

– Я слышала, как ты играл на саксофоне, – добавляю я.

Снова в ответ тишина.

– А ты давно играешь?

Уголок его рта поднимается. В то время как женщины в доме – за исключением, конечно, Анны – смотрят на меня сквозь призму недоверия и презрения, он, кажется, снисходительно забавляется, как будто я какое-то странное существо, вырванное из привычной среды обитания и брошенное посреди мира, к которому явно не принадлежу.

– С самого детства. Мой отец меня научил.

Отец, который погиб в Анголе.