Слепящий нож

Учитывая неподвижность черт, вызванную шрамами от ожогов, и обездвиженность люксинами, которые он вживлял себе в кожу, было трудно прочесть на его лице хоть что-то, за исключением самых явных выражений; однако она напомнила себе, что это еще не значит, будто он неспособен чувствовать тонко и глубоко. Его глаза наполнялись то одним, то другим цветом, однако Лив подозревала, что и они могут служить надежным индикатором его эмоций, лишь когда эмоции действительно очень сильны. Это делало Владыку чем-то наподобие шифра.

Сверхфиолетовые любят шифры. Точнее, любят их разгадывать.

– Ты знаешь, кем я был прежде? – спросил Цветной Владыка.

– Нет.

– И я тебе не скажу. Знаешь почему?

– Потому что вы не хотите, чтобы я знала? – предположила Лив.

– Нет. Потому что сверхфиолетовые обожают раскапывать всякие секреты. И если я не задам тебе работу раскопать что-нибудь, не имеющее для меня значения, у тебя может хватить ума раскопать что-нибудь такое, что я предпочел бы оставить в тайне.

– Дьявольский план, – одобрительно произнесла она.

Из него вылетел сноп люксина, врезавшись ей в грудь. Лив пошатнулась, потеряла связь со сверхфиолетовым – и обнаружила, что что-то крепко держит ее за шею. Брыкаясь, она поняла, что больше не стоит на ногах. И не просто не стоит: она висела за краем балкона, удерживаемая люксиновым кулаком, целиком обхватившим ее голову!

Она ухватилась за кулак, пытаясь втащить себя наверх, сделать глоток воздуха, расслабить хватку – в панике она даже не понимала, что это последнее, что ей сейчас нужно: если бы она упала с такой высоты, то разбилась бы насмерть.

Ее голова была горячей, вены вздулись, глаза, казалось, готовы были лопнуть.

Глаза Цветного Владыки были ярко-красными и пылали, словно угли. Он моргнул; поверхность глазных яблок залил желтый, и Лив почувствовала, как ее перенесли через перила обратно на балкон. Кулак разжался. Она упала на пол, заходясь в кашле.

– Я… Хромерия демонизировала нас и наше дело, – проскрежетал Владыка.

 – В буквальном смысле: они изображают нас настоящими дьяволами. Я не терплю, когда добро называют злом, а зло – добром. Я… моя реакция была слишком импульсивной.

Лив чувствовала, как ее трясет, и стыдилась этого. Ей казалось, будто она вот-вот заплачет. «Ты из рода Данависов! – напомнила она себе. – Ты храбрая, сильная, ты не станешь закатывать истерику, словно девчонка! Ты – женщина, тебе семнадцать лет. Ты достаточно взрослая, чтобы иметь собственных детей.