Сорняк, обвивший сумку палача

Первый раз в жизни я не нашлась что сказать.

– Я не курю, – выдавила я.

– И почему же? – поинтересовалась она. – Слишком молода или слишком мудра?

– Я размышляла, не начать ли мне на следующей неделе, – запинаясь, ответила я. – Просто она еще не наступила.

Она откинула голову и расхохоталась во весь рот, словно кинозвезда.

– Ты мне нравишься, Флавия де Люс, – объявила она. – Но у меня есть преимущество, не так ли? Ты сказала мне, как тебя зовут, а я тебе нет.

– Ниалла, – сказала я. – Мистер Порсон назвал вас Ниаллой.

Она протянула руку с серьезным лицом.

– Верно, – согласилась она, – он так сказал. Но ты можешь звать меня Матушкой Гусыней.

2

Матушка Гусыня!

Меня никогда не интересовали легкомысленные замечания, особенно когда их делают посторонние, и, в частности, я не дала бы за них и лягушкиной задницы, когда они исходят от взрослого. По моему опыту, дурацкие шуточки в устах того, кто не настолько глуп, часто являются не более чем маскировкой чего-то намного, намного худшего.

И тем не менее, несмотря на это, я поймала себя на том, что проглатываю резкую и восхитительно ядовитую остроту, уже крутившуюся на кончике языка, и вместо нее выдавливаю жалкую улыбку.

– Матушка Гусыня? – с сомнением повторила я.

Она снова ударилась в слезы, и я порадовалась, что попридержала язык. Я вот-вот получу немедленное вознаграждение в виде кое-чего пикантного.

Кроме того, я уже начала ощущать легкую, хоть и незаметную эмпатию с этой женщиной.

Может, это жалость? Или страх? Я не могла понять, я только знала, что какая-то глубоко спрятанная химическая субстанция внутри одной из нас настоятельно нуждалась в своем давно утраченном дополнении – или противоядии? – внутри другой.

Я ласково положила ладонь ей на плечо и протянула носовой платок. Она взглянула на него скептически.

– Все в порядке, – уверила я. – Это просто пятна от травы.

Это повергло ее в поразительную истерику. Она спрятала лицо в платок, и ее плечи затряслись так неистово, что на миг я подумала, что она развалится на части.

Чтобы дать ей время прийти в себя – и потому что я пришла в изрядное замешательство от ее взрыва, – я отошла недалеко, чтобы рассмотреть надпись на высоком стершемся надгробии, отмечавшем могилу Лидии Грин, которая «умирла» в 1638 году в возрасте «ста трицати пяти лет».

«Аднажды она зелена была, аднако ныне вся бела, говорилось там, и мало кто рыдает за нее».