Стоик

– По существу я, в общем-то, согласна с такой точкой зрения, – сказала Бернис.

– Главное, что я пытаюсь донести до тебя, – продолжал Каупервуд, ласково улыбаясь ей, – состоит в том, что я не собираюсь преуменьшать или недооценивать те обиды, что я кому-то, возможно, нанес. Боль, кажется мне, непременная спутница жизни и перемен. Я просто хочу, чтобы ты видела меня таким, каким я кажусь себе самому, чтобы ты могла понять меня.

– Спасибо. – Бернис весело рассмеялась. – Но вам не обязательно чувствовать себя так, будто вы даете свидетельские показания в суде.

– Но почти так я себя и чувствую. Но позволь мне объяснить тебе кое-что про Эйлин. Она по природе создана для любви и чувств, но ее интеллект недостаточен – и никогда не был достаточен – для моих нужд. Я ее понимаю досконально, и я ей благодарен за все, что она сделала для меня в Филадельфии. Она меня поддерживала во вред собственному положению в обществе. Поэтому и я поддерживал ее, хотя теперь уже не могу ее любить так, как любил прежде.

Она носит мое имя, живет в моем доме. Он считает, что и то и другое принадлежит ей по праву. – Он помолчал, засомневавшись немного в том, что может сказать на это Бернис. – Ты меня, конечно, понимаешь?

– Да, да, – воскликнула Бернис. – Конечно, я вас понимаю. И, пожалуйста, я никоим образом не хочу доставлять ей беспокойств. Я пришла к вам, вовсе не это имея в виду.

– Ты очень щедра, Беви, но несправедлива к себе, – сказал Каупервуд. – Но я хочу, чтобы ты знала, какое огромное значение ты имеешь для всего моего будущего.

Может быть, ты этого не понимаешь, но я здесь и теперь признаю это. Не просто же так я добивался тебя в течение восьми лет. Это означает, что ты мне нужна. Очень нужна.

– Я знаю, – тихо сказала она – на нее эти слова произвели сильное впечатление.

– Целых восемь лет, – продолжал он, – у меня был идеал. И этот идеал – ты.

Он помолчал, обуреваемый желанием обнять ее, но, чувствуя, что момент для этого неподходящий, засунул руку в карман жилетки и вытащил оттуда тоненький золотой медальон размером с серебряный доллар, раскрыл его, протянул ей.

В медальон была вставлена фотография двенадцатилетней Бернис – худенькой, изящной, высокомерной, сдержанной, холодной – какой она оставалась и по сей день.

Она посмотрела на фотографию и сразу же узнала ее: снимок сделали, когда она с матерью все еще жила в Луисвилле, и та занимала высокое положение в обществе и владела немалыми средствами.