Туман

Вынул газету, подстелил и сел. Затем вытащил записную книжку и встряхнул свою ручку. «Вот полезная штука, – сказал себе Аугусто, – иначе пришлось бы записать имя сеньориты карандашом, и оно, чего доброго, стерлось бы. А ее образ сотрется в моей памяти? Но какая она? Как выглядит прекрасная Эухения? Мне запомнились только глаза. Такой пронзительный взгляд… Пока я лирически бредил, ее глаза ласково примагнитили мое сердце. Итак, Эухения Доминго, да, Доминго дель Арко. Доминго? Никак не привыкну. Нет, фамилию надо сменить, пусть зовется Доминга.

Ну а дети наши как же, сыновья? У них второй фамилией останется Доминга? Мою-то противную фамилию, «Перес», можно будет сократить до «П.». Тогда наш первенец будет зваться Аугусто П. Доминга? Куда ты меня завела, безумная фантазия?» И он записал в книжке: Эухения Доминго дель Арко, проспект Аламеда, 58. Выше этой надписи были строки стихотворения:

От постели нам веет грустью,

От постели же – счастьем веет…

«Ну вот, – мысленно заметил Аугусто, – Эухения, учительница музыки, перебила мне отличное начало лирической трансцендентальной поэмы.

Оно прервано на полуслове. Прервано? Да, в событиях, в превратностях судьбы человек ищет не что иное, как пищу для собственных грусти и радости. Один и тот же случай, в зависимости от внутренней склонности, печален и радостен. А Эухения? Надо ей написать. Но не отсюда, а из дома. Или пойти в казино? Нет, домой, домой. Такое лучше из дома, где очаг… Очаг? Нет у меня никакого очага. Очаг, очаг… Больше похоже на пепелище! Ах, моя Эухения!»

И Аугусто вернулся домой.

II

Едва слуга открыл ему дверь…

Аугусто был богат и одинок – его мать умерла в преклонном возрасте всего за полгода до описываемых событий. Жил он со слугой и кухаркой, давними обитателями этого дома, чьи родители также когда-то служили семье Пересов. Слуга и кухарка были женаты, но бездетны.

Едва слуга открыл ему дверь, Аугусто спросил, не приходил ли кто в его отсутствие.

– Нет, хозяин.

Их диалог был чисто ритуальным: гости к Аугусто практически не наведывались.

Он прошел к себе в кабинет, взял конверт и надписал его: «Сеньорине донье Эухении Доминго дель Арко. В собственные руки». Затем поставил локти на стол, подпер голову руками и, склонившись над чистым листом бумаги, закрыл глаза. Так он тщился вспомнить облик Эухении, но, поскольку он не успел толком ее рассмотреть, пришлось дать волю фантазии. Трудолюбивое воображение нарисовало ему размытую, окутанную грезами фигуру.