Украденное ожерелье

– Я подумал, что это колье принадлежит вам или кому-нибудь из ваших родных, и что вы, нуждаясь в деньгах, носили его в залог.

– У вас очень жалкое мнение обо мне, мосье Дутрлез, – гордо сказал Жюльен, вставая со стула. – Я нахожу более чем странным, что вы приписываете мне необычайные явления, происходящие в доме, в котором мы оба живем.

– Необычайные явления, – проговорил вдруг возле них иронический голос. – Сдается мне, мосье Кальпренед, что вы напрасно клевещете на мою собственность.

Перед Дутрлезом и де ля Кальпренедом стоял Матапан, приближения которого молодые люди, занятые своим разговором, не заметили. Услышав голос своего домового хозяина, де ля Кальпренед быстро вскочил с места, взял шляпу, резким, почти гневным движением надвинул ее на лоб и велел подать ему пальто.

– Как, Жюльен, вы уже уходите? – удивленно спросил Дутрлез.

– Видите, что ухожу, – сухо и не останавливаясь ответил брат Арлеты.

– Подождите, пожалуйста, меня, я иду следом за вами.

Мне ведь еще нужно отдать вам…

– Мне ничего от вас не нужно, я тороплюсь, – резко ответил Жюльен, надевая пальто.

– Уж не я ли прогоняю вас? – спросил с усмешкой Матапан. – Неужели я похож на статую Командора?

Но Жюльен уже направился к двери.

– Я всегда к вашим услугам по тому делу, о котором мы говорили, – закричал ему вслед Альбер, – вы найдете меня или в клубе или дома.

Де ля Кальпренед ничего не ответил ему и поспешил из ресторана, будто за ним гнались все его кредиторы.

«Какой невозможный характер у этого Жюльена, – думал огорченный его поступком Дутрлез. – Мне-то какова удача. Хочу оказать ему услугу, а вместо этого, кажется, поссорился. Как-то он выйдет из своего денежного затруднения? Впрочем, все к лучшему. Теперь ему нельзя будет вызвать Бурлеруа на дуэль, и проучить этого негодяя за его оскорбление Арлеты выпадет на мою долю».

Матапан оставался совершенно спокойным при неожиданной выходке Жюльена, лишь его ироническая улыбка показывала, насколько он находит ее смешной.

Миллионер выглядел бодрым, здоровым человеком, ему было лет пятьдесят. Только густая жесткая борода его начинала слегка седеть, волосы же на голове были еще совершенно черны. Темные блестящие глаза горели ярким огнем из-под густых бровей, а когда он смеялся, то показывал длинные, острые, как у волка, зубы.